Загрузка...
Весенние обещания — обложка книги
Дата написания1902-12-31
Язык книгиru
Язык оригинала0
Возрастное ограничение12+

Описание

В изолированной Стрелецкой слободе кузнец Василий Васильевич Меркулов живёт в окружении потерь и алкоголизма, пытаясь найти смысл в своей жизни через строгий пост, звон колокола и попытки прощения. С приходом весны он открывает для себя духовную связь с общиной, но внутренний конфликт между агрессией и стремлением к благодати приводит к разочарованию и конфликту с семьёй. Книга исследует темы одиночества, семейных трагедий и поиска внутреннего покоя.

Главный конфликт / проблема

Внутренний конфликт главного героя между агрессией, алкоголизмом и стремлением к прощению и духовному росту

Ключевые идеи

  • Суровая реальность жизни в изолированной деревне и её влияние на человека.
  • Алкоголь как способ ухода от боли и памяти о погибших близких.
  • Весна как символ возрождения и надежды.
  • Строгий пост как путь к духовной чистоте и покорности.
  • Звон колокола как выражение внутреннего призыва и связи с общиной.
  • Значение и качество звона колоколов как символа духовного поиска.
  • Внутренний конфликт Меркулова между традицией и личной критикой.
  • Влияние общения и наставничества на восприятие искусства.

Вывод

Книга приводит к осознанию, что истинная сила и покой приходят через признание своих ошибок, прощение и связь с общиной.

Кому полезна

  • Люди, интересующиеся историей русской деревни
  • Психологи и исследователи семейных отношений
  • Ремесленники и любители духовных практик

Главные темы

  • Семейные трагедии и одиночество
  • Духовный поиск и внутренний конфликт
  • Традиции ремесла и колокол

Персонажи

  • Василий Васильевич Меркулов — Старый кузнец Василий Васильевич Меркулов, сильный и агрессивный, живущий в изоляции. Он покорный, ищет прощения, чувствует глубокую связь с природой и общиной. Трезвый и дисциплинированный, но внутренне сомневается в качестве своего звонка.
  • Семен — Смешливый и слегка пьян, Семен участвует в колоколах, уверенный в своём мастерстве, часто пьёт водку и разговаривает о жизни.
  • Марья — Марья, жена пьяницы, часто жалуется на мужа и кричит на улицу. Склонна к недовольству, но в конце проявляет прощение. В состоянии паники и травмы, что приводит к конфликту с отцом.
  • Тараска — Тараска, пьяница, участвует в прощении, но бьёт жену, создавая напряжённую атмосферу в семье.
  • Портной Снегирь — Портной Снегирь, звонит колоколом, но его звук неудачен.
  • Мишка — Мишка, страшится от собак и птиц, но спасается Меркуловым.

Цитаты

  • «Не позволю, чтобы так играть. По какому праву? Нет у тебя права, чтобы так играть. Не позволю.»
  • «Моя хата, — говорил он, удивленно поднимая брови и пытаясь выше поднять отяжелевшие веки. — Не позволю, чтобы так криво стояла.»
  • «И все, что было вокруг: далекое спокойное небо, ослепительное дрожание водяных капель на земле, просторная сияющая даль реки и поля, живой и ласковый воздух — все было полно весенних неясных обещаний.»
  • «Он колеблется, но продолжает звонить, пока не услышит отклик от других звонарей, которые, вначале, смеются, но затем замолкают, слушая его.»
  • Взгляни на прекрасную землю: радостна она, как молодая мать, и ликует под солнцем рожденное ею.
  • Дурак Сенька, даром что Савельич!

Сводка по автору из Wikidata

1871–1919. 列昂尼德·尼古拉耶维奇·安德列耶夫. российский прозаик, драматург, публицист (1871—1919)

Читать онлайн

Страница 1 из 6

Леонид Николаевич Андреев Весенние обещания

I

Кузнец Василий Васильевич Меркулов был строгий человек, и когда по праздникам он напивался пьян, то не пел песен, не смеялся и не играл на гармонии, как другие, а сидел в углу трактира и молча грозил черным обожженным пальцем. Грозил он и трактирщику за стойкой, и посетителям, и слуге, подававшему водку и жареную рыбу; приходил домой и там продолжал грозить пустой хате, так как уже давно жил один. В споры и брань с ним не вступали, так как от смешной угрозы он легко переходил к жестокой и кровавой драке; при своих пятидесяти годах был очень силен, и узловатый черный кулак его падал на головы, как молот. И с виду он был еще очень крепок — худощав, но жилист и высок ростом; и ходил гордо: грудь выпирал вперед, а ноги ставил прямо, не сгибая колен, точно вымерял улицу циркулем.

Жил он, как и все в Стрелецкой слободе, не хорошо и не плохо, и никто не думал о нем и не замечал его жизни, так как у всякого была своя трудная и часто мучительная жизнь, о которой нужно было ежеминутно думать и заботиться. Новых людей мало приходило в слободу, заброшенную на край города, и все обитатели ее привыкли друг к другу и не замечали, что время идет, и не видели, как растет молодое и старится старое. Время от времени кто-нибудь умирал; его хоронили и день-два тревожно переговаривались об его неожиданной смерти, а потом все становилось так, словно никто и не умирал, и казалось, будто покойник продолжает еще существовать среди живых, или же что здесь совсем нет живых, а только покойники. Жили на Стрелецкой впроголодь, но принимали это покорно и за существование боролись равнодушно и вяло, — как больные, у которых нет аппетита, вяло и равнодушно переругиваются из-за лишней тарелки невкусного больничного супа.

Хата и кузница Меркулова стояли на краю слободы, там, где начинался берег реки Пересыханки. Берег был изрыт ямами, в которых брали глину и песок; река была мелкая, и летом через нее ездили вброд на тряских, пахнущих дегтем, телегах мужики из соседней деревни. Кузница Меркулова помещалась в землянке, и на землянку похожа была и хата, у которой кривые окна с радужными от старости стеклами дошли до самой земли. Около землянки стояли черные, закопченные столбы для ковки лошадей; и они были старые, бессильно погнувшиеся, а их глубокие продольные трещины походили на глубокие старческие морщины, проведенные долгой и суровой жизнью. Один столб уже два года качался. Меркулов, проходя мимо него пьяный, сурово грозил ему пальцем, но больше ничего не делал, чтобы укрепить его.

Пять месяцев в году Стрелецкая слобода лежала под снегом, и вся жизнь тогда уходила в черные маленькие хаты и судорожно билась там, придушенная грязью, темнотой и бедностью. Сверху все было девственно бело, глухо и безжизненно, а под низкими потолками хат с утра плакали дети, отравленные гнилым воздухом, ругались взрослые и колотились друг о друга, бессильные выбиться из тисков жизни. И всем было больно. Так же нехорошо и темно было в занесенной хате Меркулова, и все в ней было кривое, черное, грязное той безнадежной грязью, которая въелась в дерево и вещи и стала частью их. Один угол покосился, и окно в нем стояло как-то нелепо, боком, а потолок был черный от копоти, и вместо всяких украшений на стене были наклеены цветные этикеты от бутылок: «Наливка киевская вишневая». Работы зимой было мало, и тяжелым сном проходила одинокая жизнь Меркулова среди кривых стен под черным низким потолком. Он спал, сколько мог, а когда сна не было, лежал и с суровым недоумением и вопросом вглядывался в свою жизнь. Бледными тенями проходило прошлое, и было оно простое и странное до ужаса, и не верилось тому, что в нем заключена вся жизнь его, а другой жизни нет и никогда не будет. Была жена и умерла от холеры, и лица ее не может вспомнить Меркулов, как будто никогда не существовала она в действительности, а только приснилась. Были и дети: один сын долго хворал, измучил всех и умер, другой пошел в солдаты и пропал без вести. Осталась одна дочь, Марья; она была замужем за пьяницей, сапожником на Стрелецкой, и часто прибегала к Меркулову жаловаться, что муж бьет ее: была она некрасивая и злая; тонкие губы ее дрожали от горя и злости, а один глаз, заплывший синяком, смотрел в узенькую щель, как чужой, печальный и ехидный глаз. Она кричала на всю улицу и бранила мужа; потом начинала бранить отца и называла его пьяницей, а соседские бабы и ребята заглядывали в окна и двери и смеялись. И это была вся его жизнь, а другой нет и никогда не будет.

И он лежал под черным потолком и думал, а на дворе тихо и покорно угасал короткий зимний день. В хате становилось темно, и Меркулов выходил на улицу: безлюдная и глухая, словно вымершая, она тихо лежала под снегом и была точно отражением безжизненного тусклого неба. И между ней и этим однотонно-серым и угрюмым небом быстро нарастала осторожная молчаливая тьма. На колокольне Михаила Архангела благовестили к вечерне, и казалось, что с каждым протяжным ударом на землю спадает мрак. Когда колокол без отзвука умолкал, на всей земле уже стояла покойная немая ночь. Мимо Меркулова, по направлению к реке, проехал на розвальнях мужик. На минуту мелькнула лошаденка, потряхивавшая головой, мужик с поднятым воротом, привалившийся к передку саней, — и все расплылось в глухой тьме, и топота копыт не слышно было, и думалось, что там, куда поехал мужик, так же все скучно, голо и бедно, как и в хате Меркулова, и стоит такая же крепкая зимняя ночь. Вложив руки в карманы штанов, опершись на одну ногу и отставив другую, Меркулов с угрюмым вопросом смотрел на небо, искал на нем просвета и не находил. Был он высок и черен и в своей неподвижности напоминал один из черных столбов кузницы, до самой сердцевины изъеденных временем и жизнью.

Если случались деньги, Меркулов одевался и уходил в город, в трактир «Шелковку». Там он впивал в себя яркий свет ламп и такой же яркий и пестрый гул трактира, слушал, как играет орган, и сперва довольно улыбался, открывая пустые впадины на месте передних зубов, когда-то выбитых лошадью. Но скоро он напивался, так как был на водку слаб, начинал хмуриться и беспокойно двигать бровями и, поймав на себе чей-нибудь взгляд, многозначительно и мрачно грозил обожженным черным пальцем. Орган, торопливо захлебываясь и шипя, вызванивал трескучую польку; Меркулову казалось, что он не играет, а плюется разбитыми, скачущими звуками ненужного веселья, и от этого становилось обидно, грустно и беспокойно. Он грозил блестящим трубам и непреклонно бормотал:

— Не позволю, чтобы так играть. По какому праву? Нет у тебя права, чтобы так играть. Не позволю.

Когда в одиннадцать часов трактир запирали, Меркулов, покачиваясь и опираясь руками на заборы, долго и трудно шел домой и перед своей хатой останавливался в тяжелом недоумении и гневе.

— Моя хата, — говорил он, удивленно поднимая брови и пытаясь выше поднять отяжелевшие веки. — Не позволю, чтобы так криво стояла.

Страница 1 из 6

Назад126Далее

Вам также может понравиться

Страница 1 из 102

Назад12102Далее