Загрузка...
На Хитровке — обложка книги
Дата написания1925-12-31
Язык книгиru
СерияЛюди театра
Возрастное ограничение12+

Описание

Книга раскрывает историю ночлежки Хитровка в Москве начала XX века, её роль в театральной индустрии, экономику переписывания пьес и жизнь «писаков» в скудных условиях, через призму автора, писателя и театрального критика.

Главный конфликт / проблема

Трудности и скудные условия жизни переписчиков, их влияние на театральную индустрию и взаимодействие с актёрами и критиками

Ключевые идеи

  • Театральные библиотеки и их роль в распространении пьес
  • Экономика и трудовые условия «писаков» в ночлежке Хитровки
  • Взаимодействие автора с театральными деятелями и их влияние на жизнь в трущобах

Вывод

Книга показывает, как экономические и социальные обстоятельства влияют на творческий процесс и взаимодействие между театральными деятелями, подчёркивая важность поддержки и понимания тех, кто работает за кулисами.

Кому полезна

  • Историки театра
  • Люди, интересующиеся культурной историей
  • Писатели и театральные деятели

Главные темы

  • Театральная жизнь и переписывание пьес
  • Экономика и условия жизни переписчиков
  • Социальные слои и взаимодействие с театральными деятелями

Персонажи

  • Владимир Гиляровский — Писатель, который знакомится с Хитровкой и её «писаками» через художественные и театральные связи.
  • В. А. Симов — Создал рисунок ночлежки Хитрова, который стал ключом к знакомству автора с этим местом.
  • С. Ф. Рассохин — Ведущий большую библиотеку, переписывающую пьесы и расписывающую роли, обслуживающую весь регион.
  • С. И. Напойкин — Ведущий небольшую библиотеку в доме Васильева, обслуживающую московских любителей театра.
  • Иван Артемьевич — Пьяный старик, который не желал работать с автором, но стал одним из ключевых персонажей Хитровки.
  • Татьяна Львовна — Актриса, интересующаяся Хитровкой, но не желающая погружать автора в грязь, приглашает его в свой дом.
  • Семен Васильев — Работает в трактире «Каторга», знаком с автором с детства, и помогает ему ориентироваться в Хитровке.
  • Игнат — Пьяный, живущий в Хитровке, помогает автору ориентироваться в жизни ночлежки.
  • И. И. Кланг — Создатель журнала «Москва», где дебютировал Симов, и важный фигурант в истории Хитровки.

Цитаты

  • Мешать не буду… я вот зашел с молодой писательницей – показать ей, как ее пьесы переписывают.
  • Весь мир мера, всему конец, да здравствует мадера, веселие сердец.

Сводка по автору из Wikidata

1855–1935. Владимир Гиляровский. русский и советский писатель, журналист, бытописатель Москвы

Читать онлайн

Страница 2 из 5

Всему на свете мера, Всему есть свой конец, Да здравствует мадера, Веселие сердец.

– Кто это? – спросил я. – Знакомый голос!

– Один актер-любитель из дворян. Второй год у нас околачивается… Три раза брали его родные, одевали, как барина, а он опять к нам… Говорит на всех языках. В Париже прокутился… Пишет хорошо.

«Кто же это? Неужели…» – мелькало в памяти. Перебила рассказ безносая нищенка: она высыпала на стол из мешка гору корок, ломтей черного хлеба и объедков пирогов.

– За все гривенник!

– Mы у нищих хлеб покупаем, втрое дешевле лавочного. Окуски пирогов попадаются… Вот, глядите, ватрушки уголок.

– Здесь и обедаете?

– Куда же мы, голые, пойдем? Одни опорки на четверых. У съемщицы харчимся, обед из четырех блюд четыре копейки, каждого кушанья на копейку; щей, супу, картошки и две каши. Хлеб свой, вот этот. За ночлег – пятак. Верит до получки. Сейчас деньги из библиотеки пришлют – разочтемся…

Мы смотрели на пляску пьяных нищих. Безносая топотала в стоптанных башмаках, развевая над головой рваным платком, а за ней, петушком, петушком, засеменил босой нищий, бросив свои два костыля на нары и привизгивая:

Ходи, барыня, смелей, Музыканту веселей…

Потом явился из соседней ночлежки гармонист, и разноголосый хор заорал свою любимую:

Пьем и водку, пьем и ром, Завтра по миру пойдем…

Изорин спал поперек нар, один опорок свалился на пол. Так и не пришлось мне поговорить со старым товарищем по сцене: когда я зашел через месяц, его опять разыскали друзья и увезли.

* * *

После этого первого посещения я стал иногда заходить к «писакам», и, если друзья просили меня показать им трущобы, я обязательно водил их всегда сюда, как в самую скромную и безопасную квартиру, где меня очень уважали, звали по имени-отчеству, а иногда «дядя Гиляй», как я подписывался в журналах и газетах.

На Хитровке, в ее трех трактирах, журналы и газеты получались и читались за столами вслух, пока совсем истреплются. Взасос читалась уголовная и судебная хроника (особенно в трактире «Каторга»), и я не раз при этом чтении узнавал такие подробности, которые и не снились ни следователям, ни полиции, ни судьям. Меня не стеснялись, а тем, кто указывал на меня, как на чужого, говорили:

– Это наш, газетчик, он не лягнет.

На «Каторгу», к переписчикам, я водил раз Т. Л. Щепкину-Куперник.

Я познакомился с Татьяной Львовной за кулисами театра Корша. Она играла гимназиста и была очень хорошеньким мальчиком. В последнем антракте, перед водевилем, подошла ко мне вся сияющая, счастливая успехом барышня, и я сразу не узнал после гимназического мундира Т. Л. Щепкину-Куперник.

Спустя долгое время я с ней встретился в Малом театре. Она, начитавшись моих статей о трущобах, просила показать ей их и пригласила меня зайти к ней. Она занимала маленький флигелек по Божедомке вдвоем с артисткой Терьян и прислугой. Три небольшие уютные комнатки: картины, безделушки, портреты писателей. Вечера веселья, небольшой кружок одних и тех же знакомых молодых артисток. Пение, музыка и чтение. И только дамское общество. Я любил бывать там. Просьбу показать ей Хитровку я все отклонял – не хотелось ее окунать в грязь, но, наконец, уступил.

Татьяна Львовна одела очень скромную шубку, на голову дешевый шерстяной платок, а на ноги валенки. Я решил ей показать только переписчиков. Пока мы шли рынком мимо баб, торговавших с грязными фонарями на столах разной «благоухавшей» снедью, которую пожирали оборванцы, она поражалась и ужасалась. Да еще бы не ужасаться, после ее обычной жизни в уютном флигельке!

А тут:

– Иди, на грош горла отрежу.

– Тухлая.

– А тебе за семитку-то с лимоном? Пошел…

Дальше пьяная ругань и драка.

В трактире «Каторга» дерутся. Кого-то вышибают за дверь. Звон стекол… Вопли о помощи…

Мы исчезаем в темном проходе, выбираемся на внутренний двор, поднимаемся во второй этаж, я распахиваю дверь квартиры номер шесть. Пахнуло трущобой. Яркая висячая лампа освещает большой стол, за которым пишут, coгнувшись, косматые, оборванные, полураздетые, с опухшими лицами, восемь переписчиков.

Подняли головы и радостно меня приветствуют.

– Мешать не буду… я вот зашел с молодой писательницей – показать ей, как ее пьесы переписывают.

Встали, кланяются.

– Очень рады… Мы уж кончили, последнюю страничку… А кто она? – спрашивает старик из военных писарей.

– Щепкина-Куперник.

– Твердо-люди! [1] Недавно переписывали!

– Да, Татьяна Львовна.

И все внимание обращено на нее. Усадили. Разговаривают о пьесах, о театре. В соседней комнате за дощатой перегородкой ругаются и спорят пьяные нищие…

* * *

Шли годы. Шагнули в двадцатое столетие. М. Горький ставил «На дне», и меня В. И. Немирович-Данченко просил показать Хитровку для постановки пьесы. Назначен был день «похода», и я накануне зашел узнать, в той ли еще они квартире. Тот же флигель, та же квартира во втором этаже, те же лампочки-коптишки у нищих и большая висячая лампа с абажуром над рабочим столом. Кое-кто из стариков цел, но уже многих нет.

Работы в этот день не было. За столом сидел голый старик и зашивал рубаху. Мы были знакомы по прежним встречам на Хитровке. Съемщица квартиры подала нам запечатанную белую бутылку водки «смирновки». Обыкновенно подавала она сивуху в толстых шампанских бутылках: они прочнее.

А перед нами

Скрестивши могучие руки,

Главу опустивши на грудь,

глядя на нас жадным взором, – стоял в одном нижнем белье и в опорках положительно Аполлон Бельведерский. Он был выше всех на голову, белые атлетические руки, на мизинце огромный холеный ноготь, какие тогда носили великосветские франты.

– Пригласи «барина», – шепнул мне мой товарищ и поманил его рукой.

С улыбкой сквозь красивые усы и бородку он крепко пожал мне руку, сделал легкий поклон, щелкнул опорками пятку о пятку, как, по-видимому, привык делать в сапогах со шпорами, и отрекомендовался: поручик Попов. Думаю, что это был псевдоним. Уж очень он на меня свысока смотрел. Но когда мы выпили по четвертому стаканчику, закусывая соленым огурцом, нарезанным на газете, с кусочками печенки, он захмелел, снизошел до меня и разговорился.

– А знаете, – обратился он ко мне, – вот здесь мы с вами водку пьем, а я чрез неделю должен был баллотироваться в уездные предводители дворянства, и мое избрание обеспечено. Мой отец губернский предводитель, уважаемая личность…

Я слушал, глядя на него: верю, мол.

– Кроме отца, никто не знает, что я старый хивинец. Я здесь третий раз. Раз прожил на Хиве полгода, тоже пьесы переписывал. Отец разыскал и привез домой. Через год я опять попал сюда – и год прожил. Отец опять увез к себе в имение, и я уж было дома привык. Занимался хозяйством, танцевал, охотился, запои мои прекратились совершенно. Решил баллотироваться, а потом жениться. Я считался завидным женихом. Поехал на месяц в Крым и там, кроме легкого вина, ничего не пил. И вот, возвращаюсь из Крыма. Билет был прямо до Петербурга. Камердинер поехал с вещами в купе, а я пошел пешком с Курского к Николаевскому вокзалу.

Страница 2 из 5

Вам также может понравиться

Страница 1 из 102

Назад12102Далее