Только я собрался успокоить Джустину, что девочка, наверно, просто слегка отравилась, как вспомнил о потерпевшей аварию машине “Скорой помощи” и огляделся вокруг. Слова замерли у меня на устах.

В сорока ярдах от нас согнулся почти пополам старик. Его явно рвало. Мне казалось, будто я слышу, как он хрипит. Неподалеку от него упала со скамейки молодая женщина. Она лежала на земле, сотрясаемая судорогами, словно жертва эпилептического припадка.

Чуть подальше мать бежала на помощь своему малышу, которому было так плохо, что он не мог даже плакать. Но прямо на моих глазах, сделав всего несколько шагов, она сама повалилась на траву, корчась от невыносимой боли.

Это творилось повсюду. С ужасающей внезапностью парк превратился в кошмарное поле битвы, на котором невидимый враг косил людей направо и налево, быстро и немилосердно. Несколько минут назад самым важным я моей жизни казалось сидеть на скамейке, отдыхать, греться на солнышке в этот теплый осенний денек. Но теперь…

Я подумал, что, должно быть, сошел с ума. В ушах у меня стоял странный звук, похожий на вой. Пару секунд я даже не мог понять, что это такое. Странно низкий и одновременно пронзительный, он раздавался не только в парке. Казалось, он наполнил собой весь мир. Его издавали люди…

Джустина глядела на меня, широко раскрыв полные ужаса глаза. Я хотел утешить ее, но что я мог ей сказать?

– Милый! – закричала она. – Что происходит?!

Я мог только беспомощно на нее смотреть. Слабость, которую я ощутил, выйдя из больницы, вновь вернулась, накатившись, как цунами.

Девочка пошевелилась. Она открыла глаза и с удивлением уставилась на Джустину.

– Где моя мама, – заплакала она. – Мне больно. Я хочу…

– Мама сейчас придет, – сказала Джустина. – Она скоро будет. Мы присмотрим за тобой, пока…

Но вдруг маленькое тельце девочки выгнулось дугой. Все продолжалось не больше минуты. Судороги сменились сухим кашлем. Детские пальчики зарылись в землю. Я не мог вынести выражения ее искаженного судорогой лица и отвернулся.

– Надо уходить отсюда, – в отчаянии сказал я. – Здесь началась какая-то чертова эпидемия. Надо добраться куда-то, где…

– Я ее не оставлю, – коротко заявила Джустина. – Я не могу ее бросить!

Стоя на коленях над вновь впавшей в беспамятство девочкой, она бормотала ей на ушко утешающие, бессмысленные слова; гладила ее по голове, распрямила сведенные судорогой ручонки.

– Но мы ничем не можем ей помочь, – устало Возразил я.

Я чувствовал себя выжатым, как лимон. Покинув госпиталь, несмотря на возражения врачей, я даже не предполагал, что сил у меня окажется так немного. Я чувствовал себя так, словно надо мной поставили эксперимент по выживанию… и остановиться на полпути я уже не мог.

– Милый, – встревожилась Джустина. – Ты выглядишь просто ужасно. Посиди немного, я сбегаю позвоню.

Почему-то я не сомневался, что пытаться звонить – пустая трата времени. Толпы людей наверняка сейчас осаждают телефонные будки… и множество телефонов не отвечают. И никогда уже не будут отвечать.

– Мы не должны расставаться, – выдавил я, когда Джустина помогала мне опуститься на траву. – Что бы ни случилось, мы не должны разлучаться.

Мне было как-то не по себе. Немного подташнивало – изо всех сил я старался удержаться от рвоты. Я даже попытался улыбнуться.

– Может, я тоже заболел…

В этот миг девочка перестала кашлять и открыла глаза. Нас она, похоже, не замечала.

– Извини, мамочка, – еле слышно прошептала она. – Я никогда больше…

Ее взор потух. Лицо сделалось пустым и холодным. Она была мертва.

Джустина заплакала. Она обняла девочку, укачивая ее, словно надеясь, что та вот-вот оживет.

– Опусти ее! – воскликнул я. – Опусти ее!

– Но…

– Черт возьми, мы немедленно сматываемся отсюда! – я чувствовал, как меня охватывает паника. – Мы должны убираться отсюда, даже если для этого мне придется ползти на четвереньках!

Но было поздно.

Джустина странно, с мольбой поглядела на меня… и тут ее вырвало. Она затряслась, зашаталась и уже через несколько секунд, не в силах удержаться на нога, упала на землю.

Я лежал и беспомощно на нее глядел. Я ощущал каждую ее судорогу как свою собственную. Как и все остальные, она быстро превращалась из человека в измученное болью животное. Мысль эта как ножом резанула меня по сердцу: я молил бога даровать Джустине быструю и легкую смерть.

Я подполз к ней и попытался обнять. Но конвульсии были так сильны, что я не мог ее удержать. Весь парк стал всего лишь фоном этой моей трагедии. Краем глаза я видел, как все новые и новые жертвы, сраженные страшным недугом, падали на траву, как в панике метались остальные… Но все это ничуть меня не волновало.

Все не имело никакого смысла, кроме того, что Джустина умирала. Обычный осенний день, солнце, все так же безмятежно глядевшее с небес, подернутых легкой дымкой облаков. Но мир внизу превратился в сплошной кошмар. Тонкая пелена человеческой цивилизации, человеческой гордости рассеялась, словно дым. И мы, все человечество, предстали такими же жалкими и несчастными, как обитатели муравейника, отравленного садовником, о существовании которого муравьи раньше даже и не подозревали. Но в этот момент я был слишком слаб, чтобы глубоко задумываться над вопросами типа “как?” и “почему?”. Все не имело никакого смысла, кроме того, что Джустина умирала.

Я смотрел на нее, и время тоже стало пустым звуком. Секунды тянулись, как минуты. Минуты превратились в дни. Сама вечность оставляла свои следы гримасами боли, искажавшими лицо Джустины…

На несколько минут она пришла в сознание и даже сумела сказать несколько слов,

– Уходи… – прошептала она и тут же снова зашлась в приступе неудержимого кашля. – Ну пожалуйста… пожалуйста, уходи… милый… Не хочу, чтобы ты видел меня такой…

Бессмысленно. Я не мог бы сдвинуться с места, даже если бы и хотел. У меня не оставалось сил. Только ужас и горе.

Она умерла не как девочка. Не тихо и спокойно. Она умерла во время очередного приступа конвульсий. Ее тело внезапно застыло, мышцы расслабились. Она лежала жалкая и неловкая, словно поваленная причудливая авангардистская скульптура.

Я смотрел на ее лицо, вспоминая, как она улыбалась, как ее глаза светились радостью и любовью. То, другое выражение, которое теперь на нем застыло, не могло, не должно было принадлежать человеку.

Я видел слишком много. Даже если бы я и не был очень слаб после перенесенной операции, я, как мне казалось, перенес за это утро больше, нежели может выдержать человек, не сойдя при этом с ума. Все так же ярко светило солнце, но вокруг меня медленно и неотвратимо сжимался черный круг. Он смыкался, а я даже и не думал сопротивляться. Я только молил господа, чтобы эта тьма оказалась беспросветной, чтобы она принесла с собой дар полного забвения.

Но мне было не суждено получить этот дар. Я провалялся без сознания всего каких-то девять или десять часов. А придя в себя, первым делом почувствовал жуткий холод и боль в животе, там, где после операции остался шрам. Я открыл глаза. Солнце клонилось к горизонту, и по всему парку лежали причудливые тени.

Страница 2 из 4

Назад 1 2 3 4 Далее