Загрузка...

AI-разбор доступен после входа

Суть книги, пересказ, главный конфликт, ключевые идеи, вывод, кому полезна, главные темы, персонажи и цитаты можно получить после входа в BookRa.

auto_awesomeПолучить AI-разбор

О книге

«Всем интересующимся литературой и близким к ней известно было по печатным и устным слухам, что г. Тургенев имеет художественный замысел сочинить роман, изобразить в нем современное движение русского общества, высказать в художественной форме свой взгляд на современное молодое поколение и разъяснить свои отношения к нему. Несколько раз стоустая молва разносила весть, что роман уже готов, что он печатается и скоро выйдет в свет; однако роман не появлялся; говорили, что автор приостановил печатание его, переделывал, исправлял и дополнял свое произведение, затем снова отдавал в печать и снова принимался за его переделку…»

Дата написания1961-12-31
Язык книгиru
Язык оригинала0
Возрастное ограничение12+
Жанры
критика

Читать онлайн

Страница 12 из 14

Во времена спокойные, когда движение совершается медленно, развитие идет постепенно на основании старых начал, несогласия старого поколения с новым касаются вещей не важных, противоречия между «отцами» и «детьми» не могут быть слишком резки, поэтому и самая борьба между ними имеет характер спокойный и не выходит за известные ограниченные пределы. Но во времена оживленные, когда развитие делает смелый и значительный шаг вперед или круто поворачивает в сторону, когда старые начала оказываются несостоятельными и на месте их возникают совершенно иные условия и требования жизни, – тогда эта борьба принимает значительные объемы и выражается иногда самым трагическим образом. Новое учение является в форме безусловного отрицания всего старого; оно объявляет непримиримую борьбу старым воззрениям и преданиям, нравственным правилам, привычкам и образу жизни. Различие между старым и новым так резко, что по крайней мере на первых порах между ними невозможно соглашение и примирение. В такие-то времена и родственные связи как бы ослабевают, брат восстает на брата, сын на отца; если отец остается при старом, а сын обращается к новому, или наоборот, – между ними неизбежен раздор. Сын не может колебаться между любовью к отцу и своим убеждением; новое учение с видимою жестокостью требует от него, чтобы он оставил отца, мать, братьев и сестер, и был верен самому себе, своим убеждениям, своему призванию и правилам нового учения, и следовал этим правилам неуклонно, что бы ни говорили «отцы». Г-н Тургенев может, конечно, изобразить эту стойкость и твердость «сына» просто как неуважение к родителям, видеть в ней признак холодности, недостаток любви и окаменение сердца. Но все это будет слишком поверхностно, а потому и не совсем справедливо. Одного великого философа древности (кажется, Эмпедокла или какого-то другого) укоряли за то, что он, занятый заботами о распространении своего учения, не заботится о своих родителях и родных; он отвечал, что его призвание дороже всего для него и что заботы о распространении учения для него выше всех других забот. Все это может казаться жестокостью; но ведь и детям не легко достается подобный разрыв с отцами, может быть он мучителен для них самих и они решаются на него после упорной внутренней борьбы с самими собою. Но что же делать, – особенно еще если в отцах нет всепримиряющей любви, нет способности вникнуть в смысл стремлений детей, понять их жизненные потребности и оценить ту цель, к которой они идут. Конечно, останавливающая и сдерживающая деятельность «отцов» полезна и необходима и имеет значение естественной реакции против стремительной, неудержимой, иногда переходящей в крайность деятельности «детей». Но отношение этих двух деятельностей всегда выражается борьбою, в которой окончательная победа принадлежит «детям». «Дети», впрочем, не должны гордиться этим; их собственные «дети», в свою очередь, отплатят им тем же, возьмут верх над ними и предложат им удалиться на задний план. Обижаться тут некому и нечем; разбирать, кто прав и виноват, – нельзя. Г-н Тургенев взял в своем романе самые поверхностные черты несогласия между «отцами» и «детьми»: «отцы» читают Пушкина, а «дети» – Kraft und Stoff; «отцы» имеют принсипы, а «дети» принципы; «отцы» смотрят на брак и на любовь так, а «дети» иначе; и представил дело так, что «дети» глупы и упорны, удалились от истины и оттолкнули от себя «отцов» и потому мучатся неведением и страдают отчаянием по собственной вине. Но если взять другую сторону дела, практическую, если взять других «отцов», а не таких, какие изображены в романе, тогда суждение об «отцах» и «детях» должно измениться, упреки и резкие приговоры «детям» должны относиться и к «отцам»; и все, что сказал г. Тургенев о «детях», может быть приложено и к «отцам». Ему угодно было почему-то взять только одну сторону дела; а зачем он оставил без внимания другую? Сын, например, проникнут самоотвержением, готов действовать и бороться, не щадя себя; отец не понимает, из-за чего хлопочет сын, когда его хлопоты не принесут ему никаких личных выгод, и что ему за охота вмешиваться в чужие дела; самоотвержение сына кажется ему безумием; он связывает сыну руки, стесняет его личную свободу, лишает его средств и возможности действовать. Иному отцу кажется, что сын своими действиями унижает его достоинство и честь рода, тогда как сын смотрит на эти действия как на самые благородные поступки. Отец внушает сыну угодливость и заискивание перед начальством; сын смеется над этими внушениями и никак не может освободиться от презрения к отцу. Сын восстает против несправедливых начальников и защищает подчиненных; его лишают должности и прогоняют со службы. Отец оплакивает сына как злодея и злостного человека, который нигде не может ужиться и везде возбуждает против себя вражду и ненависть, тогда как сына благословляют сотни людей, бывших под его ведением. Сын желает учиться, собирается за границу; отец требует, чтобы он ехал к нему в деревню занять его место и профессию, к которой сын не имеет ни малейшего призвания и охоты, чувствует даже отвращение к ней; сын отказывается, отец гневается и жалуется на недостаток сыновней любви. Больно все это сыну, он сам, бедный, терзается и плачет; однако ж скрепя сердце уезжает, напутствуемый родительскими проклятиями. Ведь это все факты самые действительные и обыкновенные, встречающиеся на каждом шагу; можно набрать тысячу еще более резких и более губительных для «детей», разукрасить их цветами фантазии и поэтического воображения, составить из них роман и также назвать его «Отцы и дети». Какое заключение можно будет вынести из этого романа, кто окажется правым и виноватым, кто хуже, а кто лучше – «отцы» или «дети»? Такое же одностороннее значение имеет и роман г. Тургенева. Извините, г. Тургенев, вы не умели определить своей задачи; вместо изображения отношений между «отцами» и «детьми» вы написали панегирик «отцам» и обличение «детям»; да и «детей» вы не поняли, и вместо обличения у вас вышла клевета. Распространителей здравых понятий между молодым поколением вы хотели представить развратителями юношества, сеятелями раздора и зла, ненавидящими добро, – одним словом, асмодеями. Попытка эта не первая и повторяется весьма часто.

Такая же попытка сделана была несколько лет тому назад в одном романе, который был «явлением, пропущенным нашей критикой», потому что принадлежал автору, в то время безвестному и не имевшему той громкой известности, какою он пользуется теперь. Этот роман есть «Асмодей нашего времени», соч. Аскоченского, появившийся в свет в 1858 году. Последний роман г. Тургенева живо напомнил нам этого «Асмодея» своею общею мыслью, своими тенденциями, своими личностями, а в особенности своим главным героем. Говорим совершенно искренно и серьезно и просим читателей не принимать наши слова в смысле того часто употребляемого приема, посредством которого многие, желая унизить какое-нибудь направление или мысль, уподобляют их направлению и мыслям г. Аскоченского. Мы читали «Асмодея» в то время, когда автор его еще ничем не заявил себя в литературе, никому и нам не был известен и когда его знаменитый журнал не существовал еще[21]. Мы читали его произведение с беспристрастием, совершенным индифферентизмом, без всяких задних мыслей, как вещь самую обыкновенную, но тогда же на нас неприятно подействовало личное раздражение автора и злость его по отношению к своему герою. Впечатление, произведенное на нас «Отцами и детьми», поразило нас тем, что оно было для нас не ново; оно вызвало в нас воспоминание о другом подобном впечатлении, испытанном нами прежде; сходство этих двух разновременных впечатлений до того сильно, что нам казалось, будто бы мы читали уже когда-то прежде «Отцов и детей» и даже встречали самого Базарова в каком-то другом романе, где он был изображен точно в таком же виде, как у г. Тургенева, и с такими же чувствами к нему со стороны автора. Долго мы ломали голову и не могли вспомнить этого романа; наконец «Асмодей» воскрес в нашей памяти, мы снова прочитали его и убедились, что наше воспоминание не обмануло нас. Самая короткая параллель между двумя романами оправдает нас и наши слова. «Асмодей» тоже взял на себя задачу изобразить современное молодое поколение в его противоположности со старым, отжившим; качества отцов и детей изображены в нем такие же, как и в романе г. Тургенева; перевес также на стороне отцов; дети проникнуты такими же зловредными мыслями и разрушительным направлением, как и в романе г. Тургенева. Представителем старого поколения в «Асмодее» является отец, Онисим Сергеевич Небеда, «происходивший из древнего благородного русского дома»; это человек умный, добрый, простодушный, «всем существом своим любивший детей». Он тоже учен и образован; «в старые годы читал Вольтера», но все-таки, как выражается он сам, «не начитывал у него таких вещей, какие говорит Асмодей нашего времени»; подобно Николаю и Павлу Петровичам, он старался не отстать от века, охотно прислушивался к словам молодежи и самого Асмодея и следил за современной литературой; он благоговел перед Державиным и Карамзиным, «впрочем не вовсе был глух к стиху Пушкина и Жуковского; последнего даже уважал за его баллады; а в Пушкине находил талант и говорил, что он хорошо описал Онегина» («Асмодей», стр. 50); Гоголя он не полюбил, однако восхищался некоторыми из его произведений, «и, увидав на сцене „Ревизора“, несколько дней после этого рассказывал гостям содержание комедии». В Небеде даже вовсе не было «следов барства»; он не гордился своей родословной и о своих предках выражался с презрением: «А черт знает, что там такое! Вон и мои предки значатся при Василии Темном, да мне-то что от этого? Ни тепло, ни холодно. Нет, теперь уж люди поумнели, и за то, что отцы да деды были умны, дураков сынов не уважают». Вопреки Павлу Петровичу, он отрицает даже принцип аристократизма и говорит, что «в русском царстве, благодаря батюшке Петру, вывелась старинная, пузатая аристократия» (стр. 49). «Таких людей, – заключает автор, – со свечой поискать: ибо они уж последние представители отжившего поколения. Наши потомки не найдут уж этих топорно обделанных характеров. А между тем они еще живут и движутся меж нами, с своим крепким словом, которое в иную пору пришибет, словно обухом, модного краснобая» (как Павел Петрович Базарова). – На смену этому прекрасному поколению явилось новое, представителем которого в «Асмодее» является молодой человек, Пустовцев, родной брат и двойник Базарова по характеру, по убеждениям, по безнравственности, даже по небрежности в приемах и туалете. «Есть люди на свете, – говорит автор, – которых любит свет и ставит на степень образца и подражания. Он любит их, как аттестованных поклонников своих, как строгих блюстителей законов духа времени, духа льстивого, обманчивого и мятежного». Таким был Пустовцев; он принадлежал к тому поколению, «которое верно очертил Лермонтов в своей „Думе“». «Он уже встречался читателям, – говорит автор, – и в Онегине – Пушкина, и в Печорине – Лермонтова, и в Петре Ивановиче – Гончарова[22] (и, конечно, в Рудине – Тургенева); только там они выглажены, убраны и причесаны, словно на бал. Любуется ими человек, не зря страшного растления являемых ему типов и не нисходя до сокровеннейших изгибов их души» (стр. 10). «Было время, когда человек отвергал все, не трудясь даже над анализом того, что отвергал (подобно Базарову); смеялся над всем священным потому только, что оно недоступно было узкому и тупому уму. Пустовцев не этой школы: от великой тайны мироздания до последних явлений силы божией, бывающих и в наше скудное время, он все подвергал критическому обзору, требуя одного лишь звания и знания; что же не укладывалось в узенькие клеточки человеческой логики, он все отвергал как сущий вздор» (стр. 105). И Пустовцев и Базаров принадлежат отрицательному направлению; но Пустовцев все-таки выше, по крайней мере гораздо умнее и основательнее Базарова. Базаров, как помнит читатель, отрицал все бессознательно, неразумно, вследствие ощущения, «нравится мне отрицать – и баста». Пустовцев же, напротив, отрицает все вследствие анализа и критики, и даже не все отрицает, а только то, что не соответствует человеческой логике. Как угодно, но г. Аскоченский более беспристрастен к отрицательному направлению и лучше его понимает, чем г. Тургенев: он находит в нем смысл и верно указывает на его исходную точку – критику и анализ. В других философских воззрениях Пустовцев совершенно сходится с детьми вообще и с Базаровым в частности. «Смерть, – рассуждает Пустовцев, – это общий удел всего существующего („старая штука смерть“ – Базаров)! Кто мы, откуда, куда пойдем и чем будем – кто это знает? Умрешь – похоронят, нарастет лишний слой земли – и кончено („после смерти из меня лопух расти будет“ – Базаров)! Проповедуют там о каком-то бессмертии, слабые натуры верят этому, нисколько не подозревая, как смешны и глупы претензии куска земли на вечную жизнь в каком-то надзвездном мире». Базаров: «Я лежу здесь под стогом. Узенькое местечко, которое я занимаю, крохотно в сравнении с остальным пространством, и часть времени, которую мне удастся прожить, ничтожна пред тою вечностью, где меня не было и не будет… А в этом атоме, в этой математической точке кровь обращается, мозг работает, чего-то хочет тоже… Что за безобразие! Что за пустяки!» («Отцы и дети», стр. 590). Пустовцев, подобно Базарову, тоже начинает развращать молодое поколение – «эти юные создания, недавно увидевшие свет и не вкусившие еще смертоносного яда его!» Он, впрочем, взялся не за Аркадия, а за Marie, дочь Онисима Сергеевича Небеды, и в короткое время успел развратить ее совершенно. «В саркастических насмешках над правами родителей он простер софизм до того, что первое, естественное основание прав родительских обратил им же в упрек и поношение, – и все это перед девицей. Он показал в настоящем виде значение ее отца и, низведши его в сословие оригиналов, заставил Marie от души смеяться над речами отца» (стр. 108). «Удивительное дело эти старенькие романтики», – выражался Базаров об отце Аркадия; «презабавный старикашка», – говорит он о своем собственном отце. Под тлетворным влиянием Пустовцева Marie совершенно изменилась; стала, как говорит автор, настоящею femme emancipee[23], подобно Eudoxie, и из кроткого, невинного и послушного ангела обратилась в настоящую асмодейку, так что ее и узнать нельзя было. «Боже! кто бы узнал теперь это юное создание? Вот они – эти коралловые уста; но будто пухлей стали они, выражая какую-то спесь и готовность раскрыться не для ангельской улыбки, а для возмутительной речи, полной насмешки и презрения» (стр. 96). Для чего же завлекал Пустовцев Marie в свои дьявольские сети, влюбился ли он в нее, что ли? Но разве могут влюбляться асмодеи нашего времени, такие бесчувственные господа, как Пустовцев и Базаров?

Страница 12 из 14

Назад1…11121314Далее

Вам также может понравиться

Роман А.С. Пушкина «Евгений Онегин». Комментарий — обложка книги

Роман А.С. Пушкина «Евгений Онегин». Комментарий

Юрий Михайлович Лотман

Искусство видеть — обложка книги

Искусство видеть

Джон Бергер

Ключи от Хогвартса. Культурные коды вселенной Гарри Поттера — обложка книги

Ключи от Хогвартса. Культурные коды вселенной Гарри Поттера

Галина Леонидовна Юзефович

Огненный ангел — обложка книги

Огненный ангел

Валерий Яковлевич Брюсов

Священные монстры — обложка книги

Священные монстры

Эдуард Вениаминович Лимонов

Нарушенные завещания — обложка книги

Нарушенные завещания

Милан Кундера

Иван Мележ — обложка книги

Иван Мележ

Алесь Адамович

Русская трагедия — обложка книги

Русская трагедия

Александр Александрович Зиновьев

Удивительные приключения рыбы-лоцмана: 150 000 слов о литературе — обложка книги

Удивительные приключения рыбы-лоцмана: 150 000 слов о литературе

Галина Леонидовна Юзефович

Полка. О главных книгах русской литературы. Тома 3, 4 — обложка книги

Полка. О главных книгах русской литературы. Тома 3, 4

Юрий Сапрыкин

Расшифрованный Булгаков. Тайны «Мастера и Маргариты» — обложка книги

Расшифрованный Булгаков. Тайны «Мастера и Маргариты»

Борис Вадимович Соколов

Таинственная карта — обложка книги

Таинственная карта

Галина Леонидовна Юзефович

Страница 1 из 124

Назад12…124Далее