Читать бесплатно онлайн

Софья Николаевна Беловодова

Автор Николай Константинович Михайловский

12+2011

personВсе книги автора

Удобнее читать в приложении

Читать в Telegram Читать в MAX Читать в VK Читать в WEB

menu_bookЧитать здесь

AI-разбор доступен после входа

Суть книги, пересказ, главный конфликт, ключевые идеи, вывод, кому полезна, главные темы, персонажи и цитаты можно получить после входа в BookRa.

auto_awesomeПолучить AI-разбор

О книге

Пять глав из романа «Эпизоды из жизни Райского» И. А. Гончарова. Статья представляет собой рецензию на опубликованные в № 2 «Современника» за 1860 год главы из романа И. А. Гончарова «Обрыв», который тогда еще назывался «Эпизоды из жизни Райского».

Дата написания1859-12-31

Язык книгиru

Язык оригинала0

Возрастное ограничение12+

Жанры

критика литература 19 века русская классика

Читать онлайн

Страница 2 из 4

Человек ли это, живой ли это человек по крайней мере? Не простой ли, искусно сделанный автомат? Достаточно ли, что у нее не открывается рот, когда она молчит, того инстинкта, вследствие которого и рыба не выйдет на берег и птица не окунется в воду, чтобы можно было сказать, что у нее есть ум? Достаточно ли того, что чувство ее не уступило другому чувству потому только, что оно не было вызвано на борьбу, что у нее была своя воля? Достаточно ли этого чувства и всеобщего благоволения, доброты ко всему на свете, чтобы можно было сказать, что она чувствует, что у нее есть истинное чувство? Не просто ли это тихая улыбка спящего ребенка, спокойного потому, что он не знает жизни, но не отражающая его чувств, его микроскопической внутренней жизни? Можно ли после этого сказать, что Софья Николаевна живет, что ее чувства вполне напряжены? Конечно, нет. Райский был прав, когда называл ее картиной: это не больше, как прекрасная, но безжизненная, никогда не меняющая красок картина.

В другом месте Райский сравнивает ее с олимпийской богиней, хотя на Олимпе жили не для общества, положим, как на земле, но все-таки чувствовали, любили, ненавидели, а Софья Николаевна не знает этого ничего. Она, может быть, Венера, Юнона, Геба, но только телом, а не душой. Души… как-то неловко вымолвить… у нее нет.

«Напрасно он (Райский), слыша раздирающий вопль на сцене, быстро глядел на нее: что она? Она смотрела на это без томительного, поглотившего всю публику напряжения, без наивного сострадания, и карикатура на жизнь, комическая сцена, вызвавшая всеобщий, продолжительный хохот, вызывала у нее только легкую улыбку и молчаливый, обмененный с бывшею с ней в ложе женщиной, взгляд. Напрасно он ждал, не затрепещет ли во взгляде у нее искра участия к страдальцу, не опустятся ли быстро ресницы, чтобы скрыть колебания, слабость, не уступят ли нервы чему-нибудь, хоть чувству стыдливости от какого-нибудь тайного движения сердца, не поддастся ли она при нескромном намеке нервически назад, не сделает ли умышленно скромного или небрежного взгляда, не шепнет ли что-нибудь соседке, чтобы скрыть движение – ничего, ничего: все в ней блеск, все спокойствие, все безукоризненная, сияющая чистота, как будто нет у нее желаний, нет воспоминаний, нет и не было ничего тайного, закрытого от всех побуждения, как будто бы нечего ей стыдиться в мире; не смущает ее ничто… как будто бы она говорит этим простым, на все одинаково смотрящим взглядом: да, я знаю, я слыхала, что люди плачут, любят, страдают, знаю, что есть это море, жизнь, в котором кипит всякая всячина, но я на берегу, я не обязана купаться там, я защищена, укрыта».

Какой же нравственный хлороформ довел ее до такого бесчувствия, что довело ее до такого эгоизма? Человек создан для жизни общественной; он не имеет права отчуждаться от общества, да и подобное отчуждение бывает гибельно для него самого. Софья Николаевна совершенно независима, богата, а потому отчуждение от общественных интересов не имело для нее видимых последствий; но как пусто все ее существование – не скажу: жизнь – с каким горьким упреком, с каким презрением смотрят на нее люди живые, трудящиеся! Они идут, бегут мимо нее, вперед, вперед, а она чужда этому движению, ей никогда не приходило в голову узнать, из-за чего бьются, хлопочут остальные люди, она инстинктивно боялась узнать это. Люди бегут, и иной с сожалением посмотрит на сидящую, иной с упреком, иной с досадой и презрением и никто не остановится, чтобы разглядеть ее. Только Райского заняла ее личность, и то только как предмет для его деятельности, как труп занимает врача, преданного своей науке. Что же довело Софью Николаевну до такого ужасного положения? – Воспитание.

Софья Николаевна Беловодова, урожденная Пахотина, воспитывалась в доме. Отец ее, добрый старик, был человек пустой и чрезвычайно слабый, жена держала его, как говорится, в ежовых рукавицах. Воспитанием маленькой Сони занималась исключительно мать, – конечно, не непосредственно: она была слишком comme il faut, чтобы снизойти до степени гувернантки, хотя бы и собственной дочери. Она наблюдала за ее воспитанием, давала ему направление, назначала систему воспитания… Маленькая Соня подняла раз на улице мяч, который уронил на улице какой-то незнакомый мальчик, и получила за этот, весьма естественный для девочки ее лет, поступок строгий выговор, кроме того, что ее долго не пускали гулять. В другой раз она, уже почти взрослая, спросила о здоровье своего учителя, к которому чувствовала неопределенное, безотчетное влечение, которого почти любила, и за это опять получила весьма строгий выговор: «Как можно, – говорила ей мать, – спрашивать о здоровье бог знает кого, заговаривать с каким-нибудь учителем…» Наконец чувство ее попросилось один раз наружу еще сильнее. Она осмелилась, при многочисленном обществе, при кузине Нелюбовой и других протянуть тому же учителю руку, потому только, что он с восторгом слушал, как она играла, с любовью смотрел на нее, между тем как остальное общество только аплодировало и поздравляло. Сердце ее заговорило; но зато что же она вытерпела за этот порыв! Мать довела ее до обморока своими упреками. При этом мать обращала особенное внимание на то, что, может быть, il а у du sentiment l'agrave; dedans[1] и что это видела кузина Нелюбова и пересказала все Мятиловым. Она взяла с нее, наконец, слово презирать Ельнина. Так звали учителя. «Кто вы?» – спрашивала ее мать. «Ваша дочь». – «Дочь Пахотиной? Не узнаю!» Это слово служит ключом к системе воспитания Софьи Николаевны. Мать хотела, чтобы она была достойна носить имя Пахотиной. Когда у нее просилось наружу чувство хорошее или дурное, ей говорили: спрячь его, спрячь это чувство – ты Пахотина, а Пахотина не должна услуживать всякому мальчишке, протягивать руку всякому учителю. Когда она дурно держалась, ей говорили pas de grimaces[2], и тут так и слышалось: «Пахотина должна вести себя comme il faut». Одним словом, все воспитание ее было основано на чем-то абстрактном, отвлеченном, где только и выдавалось, что Пахотины, на изуродованном желании сохранить в чистоте фамилию Пахотиных. Сначала, когда чувства ее были еще не испорчены, не вырваны с корнем, ей, разумеется, это казалось дико. Отчего же Пахотина не может ни прыгать, когда ей хочется, ни смеяться, когда ей смешно, ни плакать, когда ей грустно? Чем Пахотина хуже других, что ей нельзя делать того, что ей хочется? И она смело протягивала в глазах света руку учителю. Но потом она мало-помалу сжилась, как-то слилась с этой гнилой мертвящей пахотинщиной, стала истой Пахотиной.

Страница 2 из 4

Назад 1 2 3 4 Далее