- Он долго, тяжёлыми словами и как в бреду говорил о беззащитности человека, и в глазах его разгорелся угрюмый страх. Сухое лицо аскета потемнело, когда он сказал мне, сквозь зубы:

- "Ты подумай, барин, ведь вот я в эту минуту самую вдруг могу тебя убить, а? Подумай-ко? Кто мне запретит? Где запрет нам? Ведь нет запрета нигде, ни в чём нет..."

- Наказали его за убийство девицы тремя годами тюрьмы, он объяснил лёгкость наказания хорошей защитой, но защитника своего угрюмо осудил:

- "Молодой такой, лохматый крикун. Кричал всё: "Кто может сказать худое про этого человека? Никто из свидетелей ни слова не сказал. А убитая была безумна и распутна". Защитники эти - баловство. Ты меня до греха защити, а когда я грех сделал, убил, - защита мне не надобна. Держи меня, покамест я стою, а коли побежал - не догонишь! Побежал, так уж буду бежать, покуда не свалюсь, да... Тюрьма - тоже баловство, безделье. Распутство. Из тюрьмы вышел я, как сонный,- ничего не понимаю. Идут люди, едут, работают, строят дома, а я одно думаю: "Любого могу убить, и меня любой убить может". Боязно мне. И будто руки у меня всё растут, растут, совсем чужие мне руки. Начал пить вино - не могу, тошнит.

- "Выпимши - плачу, уйду куда потемнее и плачу: не человек я, а помешанный, и жизни мне - нет. Пью - не пьян, а трезвый - хуже пьяного. Рычать начал, рычу на всех, отпугиваю людей, боюсь их. Всё кажется мне: я его или он - меня. И хожу по земле, как муха по стеклу, лопнет стекло, и провалюсь я, полечу неизвестно куда.

- "Хозяина, Ивана Кирилыча, убил я тоже по этой причине, из любопытства. Был он человек весёлый, добрый человек. И необыкновенной смелости. Когда у соседей его пожар был, так он, как бессмертный, действовал, полез прямо в огонь, няньку вывел, потом опять полез, за сундучком её, - плакала нянька о сундучке своём.

- "Счастливый человек был Иван Кирилыч, упокой его господи! Мучить я его, действительно, мучил. Тех двух - сразу, а этого маленько помучил: хотелось понять, как он: испугается али нет? Ну, он был слабый телом и скоро задохся. Прибежали люди на крик его, бить меня, вязать. Я говорю им:

- "Вы мне не руки, вы душу мне связали бы, дураки..."

- Кончив рассказывать, Меркулов вытер ладонью вспотевшее лицо и посоветовал спокойно:

- "Вы меня, ваше благородие, судите строго, на смерть судите, а то что же? Я с людями и в каторге жить не могу, обиделся я на душу мою, постыла она мне, и - боязно мне, опять я начну пытать её, а люди от того пострадают... Вы меня, барин, уничтожьте..."

Мигнув умирающими глазами, следователь сказал:

- Он сам уничтожил себя, удавился. Как-то необычно, на кандалах, чёрт его знает как! Я не видал, мне рассказывал товарищ прокурора; "Большая, сказал, сила воли нужна была, чтоб убить себя так мучительно и неудобно". Так и сказал - неудобно.

Потом, закрыв глаза, Святухин пробормотал:

- Вероятно, это я внушил Меркулову мысль о самоубийстве... Вот, батенька, простой русский мужик, а - изволите видеть? Да-с...

Страница 4 из 4

Назад 1…3 4Далее