Загрузка...

AI-разбор доступен после входа

Суть книги, пересказ, главный конфликт, ключевые идеи, вывод, кому полезна, главные темы, персонажи и цитаты можно получить после входа в BookRa.

auto_awesomeПолучить AI-разбор

О книге

«Среди вороха беллетристических произведений, вышедших в свет в текущем сезоне, весьма выгодно выделяется повесть И. А. Бунина „Деревня“, напечатанная сначала в „Современном мире“, а теперь появившаяся отдельным изданием…»

Дата написания1910-12-31
Язык книгиru
СерияЛитературные наброски
Возрастное ограничение12+
Жанры
Темы
статьи

Читать онлайн

Страница 2 из 4

Когда-то, даже в самый разгар народнического подрумянивания мужичка, были художники-реалисты, не закрывавшие глаза на темные, отрицательные стороны жизни деревни, умевшие и имевшие смелость отмечать элементы тьмы в той самой народной массе, с которой тогда принято было носиться как с писаной торбой. Не говоря уже о Слепцове или Н. Успенском, довольно указать такую крупную силу, как Глеб Успенский, который, при всей своей мучительной любви к народу, все же не скрывал от себя темных сторон его жизни и психики.

Но то был мужик-раб, только что освобожденный крепостной, пришибленный, обесчеловеченный веками рабства. С тех пор прошло много десятилетий. Два поколения сменилось. Нынешний мужик уже родился на воле, рос в новой обстановке, жил «свободным трудом». Казалось бы, он должен был коренным образом измениться. К тому же подошли бурные годы, захватившие крестьянство в общий поток порыва к свободе и возрождению. Неужели же и это могучее движение не оставило следа на «дурновцах», под которыми надо понимать вообще русских крестьян? А вот посмотрим.

Сначала пришла русско-японская война. «Слухи о войне начались, конечно, бахвальством: „Казак желтую-то шкуру скоро спустит, брат“. Однако героическое настроение сменилось очень скоро другим. „Своей земли девать некуда, – строгим хозяйственным тоном говорил Тихон Ильич, кажется впервые за свою жизнь рассуждая не о дурновской, а о всей русской земле. – Не война-с, а прямо бессмыслица“. И это недовольство войной, отнимавшей у крестьянина лучшие рабочие силы и тянувшей его трудовые гроши на чуждые ему затеи, быстро перешло в злорадное ликование по поводу побед японцев. „Ух, здорово! – говорили на деревне. – Так их, мать их так!“ И под этим „их“ подразумевалось, конечно, свое же христолюбивое воинство».

Этот первый опыт рассуждения «не о дурновской, а о всей русской земле» явился превосходным введением к последующим событиям. Когда началось открытое революционное движение, деревня с большим интересом следила за ним. Прежде всего поражала «загадочная осведомленность» деревни о всех событиях общегосударственной жизни.

«– Да ты в газетах это, что ли, читал? – спросил однажды Тихон Ильич заику Кобыляя.

– В ггазетах? – удивился Кобыляй. – А ккто их… нам ддавал…»

И правда, никто не давал. Но знали дурновцы прямо-таки «всю подноготную».

«Как дал этому самому министру под жилу, – злорадствовал тот же Тихон Ильич, – как дал – праху от него не осталось». Но если чисто политические акты и встречались с каким-то торжеством всей деревней, то настроение ее изменилось, так сказать, расщепилось, когда речь коснулась вопросов социально-экономических. Особенно жгучим явился, конечно, земельный вопрос, и тут-то сказалась, с одной стороны, рознь между имущим и неимущим крестьянством, с другой стороны – характерная мужицкая двойственность по отношению к своей и к «барской» собственности. Для хозяйственного прогресса России экономически нужен переход земли из рук выродившегося в хозяйственном отношении дворянства в руки более приспособленного и более живучего в этом отношении крестьянства. И эта необходимость, естественно, сказывалась в признании права на захват помещичьей земли, при строгом охранении неприкосновенности крестьянского землевладения.

«Нет, это ты, Ильич, не толкуй, – рассуждает средний дурновский мужик. – По справедливой оценке – это можно, взять-то ее. А так – нет, не хорошо…»

А Тихон Ильич – деревенский кулак – «улыбается и отвечает:

– Толкушка! А если он не хозяин, а бродяга.

– Кто? Барин-то?

– Нет, – задница!

– Ну, это дело особое. У такого-то и со всеми потрохами отнять не грех…»

Но зато тот же Тихон Ильич совершенно иначе отнесся к слухам об отчуждении не барской земли. «Как только заговорили о земле, стала просыпаться злоба к „социалисту“. „Все жиды работают! Все жиды-с, да вот еще лохмачи эти – студенты“. И когда доходили слухи, что „будут и меньше пятисот брать“, то есть принудительно отчуждать владения менее пятисот десятин, – „овладевала душою рассеянность, подозрительность, придирчивость“. Другой „собиратель земли“, Яков, когда пошли разговоры о бунтах, поджогах, отчуждении земли, „только молчал – от той подколодной скрытности, затаенности, что всосали с молоком матери тысячи его предков. Да и дыхание перехватило бы у него, если бы он заговорил“».

Наэлектризованная деревенская беднота ждала какого-то «распоряжения». С тревогою ждал его и Тихон Ильич. «Эх, взять бы несколько казаков с плетьми», – думал он. Но «распоряжение» таки «вышло». В один и тот же день и час взбунтовались мужики чуть ли не по всему уезду. Взбунтовалась и Дурновка. Тихон Ильич узнал, что в Дурновке – сход, вырабатывается план наступления на усадьбу (которою владел он). «С злобно-радостными глазами, с ощущением необычной силы и дерзости, с готовностью „самому черту рога сломать“ поехал Тихон Ильич в свою усадьбу. „Вдруг взгляд его упал на пары возле усадьбы, густо усеянные желтым донником: на парах пасся мужицкий табун“, а помчавшись дальше, во двор, он „оторопел еще более: двор был пуст – хоть шаром покати“. Потом „толпа, показавшаяся огромной, повалила, завидя его, через овраг к усадьбе, наполнила двор галдой и бранью, сгрудилась у крыльца и прижала его к двери. В руках у него был только кнут. И он махал им, то отступая, то отчаянно кидаясь в толпу. Но еще шире и смелее махал палкой наступавший шорник – злой, поджарый, с провалившимся животом, востроносый, в сапогах и в лиловой ситцевой рубахе. Он от лица всей толпы… орал, что вышло распоряжение „пошабашить это дело“ – пошабащить в один и тот же день и час по всей губернии: согнать из всех усадеб и экономии посторонних батраков, заступить на их работу местным – по целковому в день! – а хозяев турить в три шеи, куда их глаза глядят“».

Однако этот взрыв по чьему-то «распоряжению», сопровождавшийся невероятной путаницей понятий, так же скоро улегся, как и разразился. Дурновцы опять затихли, и тот же шорник «как ни в чем не бывало» опять стал появляться в лавке Тихона и почтительно снимать шапку на пороге, «точно не замечая, что Тихон Ильич в лице темнеет от злобы при его появлении». И сам Тихон, в первую минуту носившийся с дикими проектами мести, собиравшийся то «сжечь дотла всю Дурновку», то «отравить воду в дурновских прудах», успокоился и опять отдался своей основной «заботе о наживе». Деревня вошла в свою обычную колею.

Это «успокоение» деревни не замедлило отразиться и на всей жизни страны. Городские события, не встречая ответа со стороны деревни, сразу утратили значительную долю своего напряжения, город тоже начал «успокаиваться» – «привыкать к чудовищному», как сказал бы Шиллер.

Страница 2 из 4

Вам также может понравиться

Страница 1 из 124

Назад12124Далее