Загрузка...
Вечер у Панашкина — обложка книги
Читать бесплатно онлайн

Вечер у Панашкина

Автор Максим Горький
12+5 читателей
Дата написания1915-12-31
Язык книгиru
Язык оригинала0
Возрастное ограничение12+

Описание

Автор встречает Панашкина, который рассказывает о своей жизни, и они проводят вечер в лавке Брундукова, обсуждая простые радости и философские размышления.

Главный конфликт / проблема

Панашкин сталкивается с потерей жены и дочери, что приводит к поиску смысла жизни и внутреннему конфликту

Ключевые идеи

  • Панашкин как символ человеческой стойкости и философии жизни
  • Любовь как движущая сила, но также источник боли и разочарования
  • Важность простых радостей и общих разговоров в повседневной жизни

Вывод

Книга приводит к осознанию того, что смысл жизни кроется в простых радостях и человеческих отношениях, а не в больших достижениях

Кому полезна

  • Любители русской прозы
  • Читатели, интересующиеся философскими размышлениями о жизни и простыми радостями

Главные темы

  • Любовь и личные отношения
  • Философские размышления о судьбе и смысле жизни
  • Повседневные радости и общение в слободе

Персонажи

  • Панашкин — чахотка, длинные беспокойные руки, шея искривлена, но глаза полны весёлой мудрости. Он рассказывает о своей трудовой и личной жизни, размышляя о любви и судьбе.
  • Брундуков — старик, квасом и чаем, наблюдает за жизнью слободы и участвует в разговорах о простых радостях и мифах.
  • Лиза — тринадцатилетняя девушка, поёт и мечтает о романтической любви, но её внешность описана как «жёлтая, рыхлая».
  • Ровягин — молодой человек, интересуется американскими технологиями и участвует в разговоре о жевательной машине.
  • Монахов — старик, который появляется в лавке и участвует в разговоре о табаке.

Цитаты

  • «Всякий человек, каков он ни есть, должен есть, вот те и вся премудрость! Значится: разумейте языцы и покоряйтеся! - говорит он. - В этом - и математика…»
  • «Было бы у меня три пятиалтынных, пошёл бы я в трактир, заказал бы рыбью селянку на сковородке, с перчиком да с лучком, а потом бы – пивка, эх!»

Сводка по автору из Wikidata

1868–1936. Алексей Максимович Пешков. русский писатель, прозаик, драматург (1868–1936)

Читать онлайн

Страница 2 из 3

- А еры - не любишь? - спрашивает отец, покашливая.

- Отстаньте, папаша...

Люблю я т-тебя бесконечно-о...

- Дурочка бесконечная! Ты лучше упражняйся в добродетели, а любовью себя не беспокой...

- Ах, да убирайтесь вы, папаша!

Дочери Панашкина уже под тридцать лет. Она желтая, рыхлая, как творог. Правый глаз у нее погашен бельмом, левый бесстыдно любопытен. Когда она спит - ее большое лицо наливается синеватой кровью, а открытый глаз похож на слепое, зловещее око совы. Лиза шьет на базар ситцевые рубахи, тиковые подштанники и мечтает о страстном романе с военным, не ниже поручика. Она тоже прочитала всего Дюма, но лучшей книгой в мире ей кажется "Новейший, самый полный песенник". Романа у нее не было и нет, а пока ее телом пользуется Брундуков - от скуки, а может быть, из милосердия к уродливой девице.

- Н-да,- говорит Панашкин, толкая меня в бок острым локтем,- вот тоже любовь,- сколько люди бьются около нее, да - как!

- А как? - интересуется Брундуков, раздергивая склеенные чем-то волосы седой бороды.

Небеса на западе в крови н огне. Проедет извозчик - дорожная пыль встает с земли красным облаком.

- А - вот так, что даже до смерти!

- Это - глупость...

- Нисколько не глупость, но - самое обыкновенное... Дружок мой парикмахер Мозжухин - в еврейку влюбился...

- Парикмахеры народ бессмысленный, они всегда либо картежники, либо еще что-нибудь...

- Конечно,- еврейка тут ни при чем, все едино - женщина, любовь с верою не считается.

- Это - плохо...

- Да, нехорошо вышло: утопился он...

- Парикмахер?

- Ну да...

- Болван.

Оборвав песнь о бесконечной любви, Лиза задумчиво тянет:

Там, где море вечно плещет

Н-на гранитные скалы...

И спрашивает меня:

- Максимыч,- есть какая-нибудь разница между морем и океаном?

Я отвечаю:

- В океане рыба крупней.

Я не люблю эту девицу, и мне неприятно разговаривать с нею,- се живой глаз всегда скрывает какую-то липкую усмешку, от этой усмешки неловко, как от зазорного слова.

Панашкин скоблит ногтем свой длинный нос, расшитый красными жилками, и рассказывает, не интересуясь, слушают ли его:

- Была она вдовая, торговала вразнос чернилами да ваксой,- сама составляла... Лет тридцати женщина, и ничего особенного,- так себе: обыкновенная еврейка...

- Они все на одно лицо,- уверенно говорит Брундуков и вдруг спрашивает сам себя: - Почему это табак курить не выучился я?

- А его звали Пантелеймон, и в ту пору было ему лет... двадцать пять, что ли...

- А ты - ври без счета.

- Да,- вздыхает Панашкин,- это верно сказано: "Топор не рубит наточишь, баба не любит - делан, что хочешь"...

- Глупость...

- Хорошая женщина, однако. Они через меня разговор вели. Говорит она мне: "Слушайте, Митя,- меня все Митей звали,- это, говорит, невозможное! Скажите, говорит, ему, что жалею его, как брата, ну, а больше ничего не может быть!" Я ему сказал, а он в ту же ночь и утопился.

- Всё это - от безделья, от воображения,- упрямо твердит Брундуков, видимо, обиженный невниманием Панашкина к нему.

Отоспавшись после праздничного отдыха и выпивки, вылезают из маленьких конурок своих слобожане-девицы и молодухи, пестрые, точно пряники, боголюбивые, злые старушки и старички. Смотрят вниз на Волгу из-под ладони заспанные речные воры, лодочники и рыбаки, В лугах-яркая заря; небо, расписанное жирными пятнами золота и багрянца, оскорбительно великолепно по сравнению с темными растрепанными людьми. Где-то, в саду, хнычет гармоника, и хриплый, но задорный голос слободской прелестницы Соньки Сапожниковой чеканит плясовую, назло всем степенным людям.

Позабыла я, как батюшку зовут,

Позабыла имя матушкино,

Помню только мило имячко одно

За-абавушка Егорушко!

К лавке подходит глухой старик Монахов, распутник и ростовщик.

- Гуляешь, дедушка Василий? - орет Брундуков, а ростовщик, удивленно подняв колючие брови, спрашивает недоверчиво:

- За што - спасибо?

- Я говорю - Василий!

- О!.. Дай-кось табачку...

- Вот погляди на него,- говорит мне Панашкин.- Пришла к нему девчонка-подросток заклад выкупать, а он ее неистово истерзал всю. За что? Сам не может объяснить. Язык, говорит, показала. Не понимаю злобы человечьей.

- Папаша,- тоном королевы приказывает Лиза,- возьмите в лавке бутылку кислых шей и подайте мне в окно.

- Умирает? - спрашивает лавочник старушку, похожую на крысу.

Она отвечает ему тоном ниже:

- Умирает.

- Умрет - легче тебе станет.

- И ему, поди, легче.

- Очень просто всё,- говорит Панашкин, покашливая.- Просто, как кирпич...

А Брундуков, провожая покупательницу, выспрашивает:

- Мишка-то - сидит?

- Сидит, пес.

- Для него - тюрьмы не жалко...

Темнеют сады, возвышаясь над забором густою тучей, в небе догорают красные клочья облаков; мягче звуки, тише, задумчивее жизнь. Внизу, на берегу реки, тает шум дневной работы, с поля плывет осенняя грусть, наполняя сердце странными желаниями. Хочется спросить кого-то, спросить гневно: "Зачем все это? Кто смеется над людьми, искажая их?" Хочется сгореть от какого-то невыносимого, мучительного стыда. И становится еще тяжелее, когда вспомнишь вечера у Шамова...

К лавке один за другим подходят слобожане, привыкшие в праздничные вечера слушать мудрость Брундукова. Против крыльца на земле растянулся слободской вор и гуляка Ровягин, добрый, всеми любимый парень. Ему лет тридцать, но он кажется юношей,- такой стройный, свежий, кудрявый; глаза у него ясные и глупые, точно у ребенка,

- В Америке,- рассказывает Брундуков,- даже машина для занятых людей есть особая - пищу жует! Там - так работают, что и есть некогда; положат в машину всякой пищи, а она - жует.

- Вот - черти! - изумляется Ровягин, покуривая щегольскую трубку.

- А от машины везде резиновые трубки проведены, взял трубку, пососал, и - готово! - сыт! Публика смеется. Верят? Кажется, верят.

Только Ровягин спрашивает:

- Поди - не скусно?

- Там на то не глядят. Там повара по десять тысяч в год получают! Казенные повара.., Панашкин говорит мне вполголоса:

- Опровергни ты его, пожалуйста!

А лавочник рассказывает, точно читая невидимую книгу:

- Американский ученый Фукот даже землю взвесил,- тридцать два миллиона пуд потянула земля! Надул воздушный шар, агромадной величины, окружил землю цепями и поднял, а она качается, вроде маятника...

Свисток парохода заглушает голос мудреца, а мне все вспоминаются вечера у Шамова. Там люди играют знаниями, точно ловкие дети мячами. Истины там отменно хороши - такие круглые, ясные, без устрашающих фантазий Брундукова, вроде жевательной машины. Там люди - гордо, как павлины, распускают пестрые хвосты своих знаний.

А здесь они облепили крыльцо лавки, точно тараканы корку хлеба- Стоят, сидят, лежат и жадно, молча питаются странной чепухой Брундукова, человека, который обладает чудесным свойством украшать всякую истину ослиными ушами,

- А бог в Америке называется Озарис...

Подталкиваемый Панашкиным, я начинаю опровергать:

- Не Озарис, а - Озирис, и это не в Америке, а - в Африке, в Египте...

- Чего? - иронически прищурясь, спрашивает Брундуков.

Я повторяю, он прерывает меня:

Страница 2 из 3

Вам также может понравиться

Страница 1 из 102

Назад12102Далее