Загрузка...

AI-разбор доступен после входа

Суть книги, пересказ, главный конфликт, ключевые идеи, вывод, кому полезна, главные темы, персонажи и цитаты можно получить после входа в BookRa.

auto_awesomeПолучить AI-разбор

О книге

«Жить истинной жизнью – значит создавать самого себя, значит отвоевывать свое «я» у обстоятельств, у среды, у страстей, значит бороться против того разложения и тех противоречий, которые вносятся в наш душевный мир капризной пестротой желаний и эфемерным многообразием событий. Жизнь – это непрестанное утверждение своего «я». Жизнь – это стремление сохранить свое «я», или, скорее, стремление развивать свое «я»; раскрывать, свойства и слабости своего «я», подчиненного закону внутреннего единства».

Дата написания1902-12-31
Язык книгиru
Язык оригинала0
Возрастное ограничение12+
Жанры

Читать онлайн

Страница 2 из 4

Для нас важно здесь лишь отметить общее состояние их самочувствия, вытекающее из особенностей их «общественных» симпатий и воззрений. Состояние это отнюдь не завидное. Ими владеют настроения, какие должны были испытывать дантовские «скорбные души», «anime triste», которые, по словам флорентийского поэта, non fur ribelli, ma par se foro (т. е. не были протестующими, но были «сами по себе»).

Отцы и дети, в играх шумных, Все истощили вы до дна, Не берегли в пирах безумных Вы драгоценного вина. Но хмель прошел, слепой отваги Потух огонь, и кубок пуст. И вашим детям каплей влаги Не омочить горячих уст. Последним ароматом чаши, — Лишь тенью тени мы живем, И в страхе думаем о том, Чем будут жить потомки наши.

В первых строфах приведенного стихотворения г. Мережковского заключается отповедь интеллигентам, стоявшим и стоящим на исторический авансцене; подобную отповедь разбирать по существу мы считаем излишним. Обращаем внимание на финальные строки: поэт расписывается в своем полнейшем банкротстве на жизненном пиру. Он объявляет, что круг лиц, к которому принадлежит он сам, настоящей, «живой» жизнью не живет.

Живя «последним ароматом чаши» и «тенью тени», он проникнут пессимизмом безысходного одиночества. Каждый человек, – учит он, – неминуемо должен быть жертвой этого одиночества. Никто не может понять чужой души «до дна», проникнуть в тайники чужого сердца.

Чужое сердце – мир чужой, И нет к нему пути! В него и любящий душой Не можем мы войти. И что-то есть, что глубоко Горит в твоих глазах, И от меня – так далеко, Как звезды в небесах… В своей тюрьме, – в себе самом, Ты, бедный человек, В любви, и в дружбе, и во всем Один, один навек!..

Жизнь представляется поэту бессмысленной и бесцельной. Она вызывает в нем ощущения страха. Страх этот простирается до того, что поэт боится даже самого себя (см. стихотворение «Чем больше я живу – тем глубже тайна жизни»).

Не меньшую растерянность перед процессом жизни удостоверяет своими произведениями и г-жа Гиппиус. И у нее мы находим то же сознание полнейшей неспособности жить «настоящей жизнью», то же отчаяние «одинокой души», то же отрицание смысла и цели существования, ту же жизнебоязнь.[ 2]

Таков общий фон настроения, владеющего «скорбными душами». Таковы предпосылки пессимизма, характеризующего писателей нео-индивидуалистических тенденций.

Но в то же время безусловно пессимистическими мотивами содержание их лирики не исчерпывается. Бывают моменты, когда и г. Мережковский, и г-жа Гиппиус начинают неожиданно; говорить о таких вещах, о которых бы им, как пессимистам, даже упоминать не полагалось. В созвучия минорных мелодий вдруг вплетаются мажорные аккорды.

Перемена настроений – имеется в запасе у некоторых ценителей современной литературы ходячая формула, которой нередко пользуются, не задумываясь, при объяснении всех «противоречий», встречающихся в произведениях новейшей поэзии. Но, во-первых, «смена настроений не может играть роли «конечно, причин», на которой должен останавливаться критический анализ, и опять-таки нуждается, с своей стороны, в генетической справке. А, во-вторых, мы, в данном случае, имеем дело вовсе не с капризной игрой «впечатлений минуты», а с более глубокими продуктами психической жизни, с более прочно заложенными «основами миросозерцания».

«Интеллигентный пролетариат» живет в атмосфере безысходных, «трагических «противоречий: именно этот тезис с исключительной старательностью и разрабатывается новейшей русской изящной литературой: достаточно сослаться на материал, содержащийся в произведениях, например, А. Чехова, Л. Андреева, Н. Тимковского, отчасти В. Вересаева. «Двойственность позиций» воспитывает психику «современного человека» в определенном направлении, облекает ее в своеобразные формы. Представитель «интеллигентного пролетариата» неминуемо должен воспринимать явления «двойственности» под углом «дуалистической» точки зрения, производить «двойственную» оценку текущей жизни.[ 3]

Именно с примером такой точки зрения и такой оценки мы встречаемся в лирике г. Мережковскюго и г-жи Гиппиус.

Как «идеолог» группы, «мещански» настроенной, погруженной в интересы собственной неорганизованной борьбы за существование, стоящей вне «большой дороги» истории, г. Мережковский определяет жизнь, как хаос бессмысленных, бесцельных случаев и коллизий.

Как представитель интеллигенции, не вполне порвавшей с традициями прогрессивных веяний, изредка приглядывающихся к происходящему на исторической авансцене, он знает, что за пределами сферы мещанских интересов и стремлений завершается рост жизни, развитие общественного прогресса идет безостановочными шагами. Получаются две системы «миропонимания», взаимно исключающие друг друга. И конфликт этих систем суммируется, в представлении поэта, как антитеза «dees generales» – «жизни и смерти».

Поэт посещает Пантеон. Там, в храме олимпийских богов царит ныне, «древнему cонму богов чуждый, неведомый Бог», Бог самоотречения и крестных страданий.

Это – мой Бог!.. Перед ним я невольно склоняю колени… Радостно муку и смерть принял Благой за меня… Верю в Тебя, о Господь, дай мне отречься от жизни, Дай мне во имя любви вместе с Тобой умереть!..

Но провозгласивши принцип «отречения от жизни», поэт сейчас же делает поправку.

Я оглянулся назад; солнце, открытое небо… Льется из купола свет в древний языческий храм. В тихой лазури небес – нет ни мученья, ни смерти: Сладок нам солнечный свет, жизнь – драгоценнейший дар…

И смущенный антитезой, представившейся его сознанию, поэт восклицает:

Где же ты истина? В смерти, небесной любви и страданьях, Или, о тени богов, в вашей земной красоте? Спорят в душе человека, Как в этом божественном храме, Вечная радость и жизнь, Вечная тайна и смерть.

К этому «спору», в этой антитезе «жизненного» и «мертвенного», активного и инертного начала поэт возвращается при каждом удобном поводе. И если в приведенном стихотворении он только ставит вопрос: «где же ты, истина?», т. е. «как примирить отголоски противоположных воззрений», – в других стихотворениях он делает попытки дать посильный ответ на подобный вопрос.

Временами вопрос решается им в «нирванистическом» духе. Он проповедует полное подавление жизнеспособности, полное отрешение от всяких «желаний»: «Я не хочу пытать и числить… Какое счастье – не мыслить, какая нега – не желать!» («Нирвана»).

Но проповедь «нирваны» нельзя считать типическим для него разрешением вопроса. Она диктуется поэту лишь пароксизмами исключительно пессимистического настроения, т. е. минута временной диктатуры одного из «спорящих» элементов его внутреннего мира. В те же минуты, когда оба спорящие «противника» оказываются бессильны побороть друг друга, поэт приходит к иным выводам:

Страница 2 из 4

Вам также может понравиться

Страница 1 из 124

Назад12124Далее