Загрузка...

AI-разбор доступен после входа

Суть книги, пересказ, главный конфликт, ключевые идеи, вывод, кому полезна, главные темы, персонажи и цитаты можно получить после входа в BookRa.

auto_awesomeПолучить AI-разбор

О книге

«Океания» — сборник очерка и стихотворений Константина Бальмонта, посвящённый его путешествию по Тихому океану в 1912 году. В книге сочетаются поэтические отрывки, вдохновлённые морскими пейзажами, и размышления о природе и человеческом духе. Автор описывает красоту коралловых островов, лагун и легенды Океании, вплетая их в свои стихи. Это произведение приглашает читателя погрузиться в атмосферу морских приключений и философских размышлений.

Язык книгиru
Возрастное ограничение0+
Жанры
стихи и поэзияпутеводители
Темы
поэзияпутешествиеОкеанияК. БальмонтстихотворенияочеркТихий океанлегендыморские приключенияфилософия

Читать онлайн

Страница 2 из 15

Что пенно мелькает Над пеной волны? Что там возникает Как зыбкие сны? Летучие рыбки, Как стаи стрекоз, Как лепеты скрипки, Как трепеты грез.

Странно волнующее впечатление производят эти перелетные гостьи глубин, быстро описывая дугу в воздухе, от волны до далекой волны. Вольные жить в двух разных мирах, в густой воде, насыщенной мраком, и в прозрачном воздухе, озаренном лучами, они словно летучий знак из тех отдаленных эпох земного существования, когда воздух был гуще, и непохожие на нас живые существа могли проплывать в нем, как в воде.

Атлантика. Мексиканское слово Атлъ значит Вода. Почему Ацтекским именем назван голубой Океан, о котором грезили древние Финикияне и Эллины, и дыханием которого мы все еще живы в запоздалом свете сменившихся исторических зорь? Кто расскажет правдивую сказку Атлантиды? Ее летопись — в самом названии водного пространства, по которому бежит мой корабль от Севера к Югу. И сердце знает точно, мудрое сердце, блуждавшее в лабиринтах ума, знает, что я плыву над башнями Атлантиды, хранящими в глубинах свое великолепие, для того, чтобы с истечением новых циклов, явиться взорам изумленных людей, и обрадовать наших отдаленнейших правнуков счастьем новых раскопок, которые будут неизмеримо изумительнее, чем, обогатившие нашу мысль, раскопки Египта, Халдеи, всех стран, дорогих человеческому сознанию.

Летучие рыбки, для чего вы дразните меня? Ведь, если я что-нибудь и знаю, я не смею и не могу это рассказать, я могу только бросить намек.

Атлантида потонула, Тайна спрятала концы. Только рыбы в час разгула Заплывут в ее дворцы. Проплывают изумленно В залах призрачных палат. Рыбий шабаш водят сонно, И спешат к себе назад. Лишь светящееся чудо, Рыба черный солнцестрел, От сестер своих оттуда В вышний ринется предел. Это странное созданье Хочет с дна морей донесть Сокровенное преданье, Об Атлантах спящих весть. Но как только в зыби внидет, В чуде — чуда больше нет, Чуть верховный мир увидит, Гаснет водный самоцвет. Выплывает диво-рыба, В ней мертвеет бирюза, Тело — странного изгиба, Тусклы мертвые глаза. И когда такое чудо В Море выловит рыбак, Он в руке горенье зуда Будет знать, как вещий знак. И до смерти будет сказку Малым детям возвещать, Чтобы ведали опаску, Видя красную печать. Детям смех, ему обида. Так в сто лет бывает раз. Ибо хочет Атлантида Быть сокрытою от нас.

Чем дальше уплывает корабль, тем острее чувствуешь, что на неизвестное течение дней и месяцев ты ушел от своих, отделился от земного, и одна осталась убедительность — зори и звезды, Море и ты. Никогда на суше не увидишь такого широкого разлития зари, с отсутствием каких-либо природных или человеческих преград между тобою и небесным светом. Разве только в пустыне или у нас в степях, где равнинное царство земли разлилось подобно морю. Но и в степях, и в пустыне слишком много человеческого. Там есть шатры и караваны. Там есть станицы и стада. И хоть ветер степной — зловещий, а самум пустыни — губительный, и в пустыне, и в степях каждый миг ты ступаешь по земле, достоверной земле. А здесь на Океане, в качающейся люльке неверных вод, ты с своим могучим кораблем не более, как малый ребенок. Хорошо понимаешь, как легко утонуть. Сознаешь безошибочно, что, если тонут целые материки, твое маленькое человеческое я не больше, чем капля в безмерном Океане, тебя родившем, тебя лелеющем, тебе грозящем, тобой играющем.

В одно и то же время чувствуешь, что в нераздельном целом слились в тебе Великий Мир и Малый Мир, человеческое сознание, и то безграничное, звездное, миротворческое, на чьем ночном лоне мы мчимся среди мировых светил.

Лишь в Океанических ночах увидишь воистину звездное Небо, поймешь, что ты звезда меж звезд, узришь бесчисленность миров, ощутишь весь ужас отдаления от того, к чему хотел бы быть ближе и ближе, поймешь все благостное обетование Млечного Пути, который, упираясь в Океан, одним концом и другим концом своим, — если есть у Млечного Пути начало и конец, — говорит, что человеческой душе суждено вернуться в Отчий Дом, и что дерзнувший выйти из заветного чертога узнает со всей полнотой, как хороша радость возврата.

Жутко и сладостно быть между двух уводящих глубин, быть человеческой звездой между Небом и Морем. И чем дальше корабль уплывает от Севера к Югу, тем яснее в душе, своим троезвездием, поет Орион. Забыв тревогу, говоришь со звездным Небом. Звездные молитвы — неугасимые лампады морских минут, литургия ночного Океана.

Ориона, Ориона, Ориона три звезды Я зову тройным зазывом над стремнинами воды. Яркий пояс вышний Витязь, чуя с мраком бой, надел. С троекратным упованьем расширяю свой предел. Правя к Югу, веря Югу, бледный Север я люблю. Но, лелея в сердце призрак, волю дал я кораблю. Ориону, Ориону, Ориону, в битве с тьмой, Отдаю первоначальность, первый гимн весенний мой. Витязь встанет, Витязь глянет, и еще за ночью ночь. Сердце, слушай зовы света, и Судьбу свою пророчь. Бури страшны лишь для страха. Веря в звезды дышит грудь. Орионом, Орионом, Орионом явлен путь.

Но по мере приближения корабля к Южной Африке, с каждой ночью созвездие Ориона все уклоняется в сторону, — содвигаясь направо, как будто перестает быть путеводным, и в одну из ночей главенствующим созвездием возникает Южный Крест. Вкось брошенное пятизвездие, пятикратность наших чувств, но не в земной их приниженности, а в Небесной взнесенности, Небесное распятие, удивляющее взор своим символическим узором, и заставляющее верить в вещую параллельность земного и небесного.

И подобно тому как южные узоры созвездий удивляют северную душу измененными своими сочетаниями, исполненными высокой значительности, самая длиннокрылая морская птица, альбатрос, делается неотъемлемым спутником корабля, — и только для свидания с этим великаном Южных морей стоит оторваться хоть раз от родного Севера и плыть в неизвестность. Эта сильная птица, не знающая усталости, возбуждает в сердце гордость и велит ему любить дерзновение. Когда в уровень с кораблем и близко от палубы летит белокрылый, серокрылый альбатрос, это не птица летит, а гений крыла. А когда альбатрос, на мгновение приблизившись вплоть к кораблю, тотчас спешит улететь от него, и падает на волны, и возносится вверх, и падает на волны, хочется броситься вслед за ним, нужно удерживаться, чтоб не поддаться желанью утонуть, ибо веруешь твердо, что, утонувши в глубинах, тотчас возлетишь из них к воле и к Солнцу, крылатою птицей, свободной от всего человеческого.

И вот Южная Африка, ласковый Кэп-Таун, предельная черта Доброй Надежды.

Хочется снова, хоть ненадолго, земли. Через пустыню быстрый поезд мчит путника в города-сады, Иоганнесбург и Дурбан. Вся Южная Африка сладко-дурманный сад. Белладонна, козья жимолость, олеандры, душистый табак, хищный магей.

Страница 2 из 15

Назад123…15Далее