Уже после обстрела в штабном блиндаже комбат Красильников перелистывал её документы. Капитан читал и бормотал себе под нос. Я понял, что перед нами радистка с немалым стажем военных путей-дорог. Волховский фронт, Калининский. Первый Белорусский, второй. Первый Украинский, второй. Авиаполк, радиосопровождение истребителей. Наконец комбат отложил её документы, внимательно глянул на нее и своим мягким и ровным голосом слегка пожурил новенькую: «Что же, вы, матушка, не бережётесь?»

Она подняла голову и, снизу вверх, глянула на высокого и слегка сутулящего комбата. А была она небольшого росточка, вся миниатюрная такая. Напоминала свежую упругую ягодку-брусничку, или ягодку-клюквинку. Словом, нашу, северную ягодку. Тут она немного помолчала, а потом сказала: «Моя пуля ещё не отлита».

Комбат с высоты своего огромного роста опустил на неё свои тёплые, по-отечески совсем нестрогие глаза, снял очки, протёр их, и только затем протянул ей документы и сказал: «Верно, на хорошего солдата нет пули».

Затем снял очки, протёр их, снова водрузил их на переносицу, словно ещё раз хотел её как следует разглядеть, и после паузы сказал ей: «Однако всё же сами берегите себя».

И приказал мне отвести её к телефонисткам, к Клаве. По пути выяснилось, что мы с ней земляки. Она с Приполярного Урала, с реки Ляпин. И, возможно, даже на одном пароходе плыли по Иртышу до знаменитых Черёмушек под Омском, где с первых дней войны начали формироваться маршевые роты и дивизии для отправки на фронт. Конечно, мы вспомнили дом, свою малую родину, свои деревни и городки. И я почувствовал, как между нами протянулась ниточка, которая незримо связывает двух человек на основе симпатии и доверительных отношений.

Так началась служба Екатерины Великой в нашем батальоне. Она ни с кем из девушек не дружила. Со всеми держалась одинаково ровно. Может быть, только чуть ближе, чем к другим, была к Клаве. И та как-то спросила про первый день, про её явление в батальон, почему, мол, не спряталась от огня противника. И она призналась Клаве: «Я большая трусиха». – «Так почему же не залегла в окоп?» – «От страха». – «Тем более надо было падать в окоп».

Екатерина Великая помолчала немного, потом сказала: «Наверное, побоялась помять форму. Я ведь с тыла прибыла, вся наглаженная, наутюженная…»

«Стала бы я жалеть форму!» – усмехнулась Клава.

Скуповатый на похвалу капитан Красильников оценил её работу одной фразой: «Если нужно будет, установит связь с самим господом Богом…»

Между тем весть о том, что новенькая в батальоне, мгновенно облетела все роты и взводы. На фронте, в обрыдлой окопной жизни – в холоде и голоде, в грязи и дерьме – это большое событие, это что-то интересное, необычное. Что-то из далёкой мирной жизни. В те дни первым пред новенькой предстал, конечно, Лева Левенко, старшина роты связи, мой приятель. Невысокого роста, худощавый, совсем неприметный хохол из Керчи. Внешней отличительной чертой были у него разве что только огромные, как у матёрого таракана, усищи да огромный нос на землистом, окопного цвета, лице. Был похож не столько на рослого украинца со шматом сала в руке, сколько на бедного турка из какой-нибудь сельской глубинки. Но малый разухабистый, бесшабашный весельчак, непревзойдённый врун и болтун и тому прочее. Был не дурак выпить, хорошо закусить и, конечно, приударить за женщинами. Он придумывал всякие байки, писал стихи, сносно играл почти на всех музыкальных инструментах. Этакий рубаха-парень. Сам же сочинял к своим стихам музыку и сам же пел их обычно под гитару. Словом, был первым сердцеедом среди солдат. Не мог пропустить ни одной юбки. Любил он прекрасный пол, но и женщины не обделяли его своим вниманием. Пожалуй, чуть ли не вся женская половина роты прошла через него. Да что роты, может, и батальона. Теперь, по прошествии лет, я понял, почему его любили женщины. Он жил одним днём. Точнее, одним мгновением, и никогда не задумывался и не заглядывал в завтрашний день, в будущее. И этим был счастлив. Наверное, правильно делал. Так и надо жить на войне. И на сей раз проворный Лёва с гитарой первым подкатился к новенькой. И, ничего не успев ещё сочинить для нежных ушек Екатерины Великой, из своего репертуара вытащил старую свою песенку про Катюшу, легендарный гвардейский миномет. Будто бы министр пропаганды третьего рейха Риббентроп пришёл на фронт поговорить с Катюшей, с нашим миномётом. И Лёва лихо ударил по струнам, запустил свою песенку:

Приходил к Катюше Риббентроп, Говорил, что ему дурно, Дурно, дурно, Выражался нецензурно, Зурно, зурно… Ах, зачем нас мама родила?.. Дела, дела!..

Уже на ходу, раздухарившись, закатывая глаза, прожигая горящим взором новенькую, Лёва сочинял к старой песне новые куплеты:

Приходи, Катюша, ты ко мне, Ко мне, мне, мне… И нам будет всё очень гарно, Гарно, гарно… Заживём мы с тобой ударно, Дарно, дарно…

И так далее. Всех слов не помню. Но, однако, как ни крутился вокруг новенькой, получил мой друг Лёва от ворот поворот. Выругался незлобиво: «Ничего в жизни не понимает. У-у, дура!..»

Лёва мог тешить себя лишь тем, что не только он получил от ворот поворот. Но и все офицеры роты и батальона. Ни один не удостоился внимания новенькой. Надо сказать, что на войне женщины в основном доставались командирам, в основном офицерам, лейтенантам, капитанам, майорам. Одни становились сразу же ППЖ, другие переходили из рук в руки, третьи, редкие, романтично влюблялись и берегли свою любовь. Я никогда не осуждал женщин войны. Ни на войне, ни после войны. Когда стоишь на расстоянии одного шага от смерти, то есть тебя одно мгновение отделяет от жизни и смерти, всё вокруг тебя обретает иные, новые очертания. Совсем по-иному начинаешь оценивать то, что имеешь. Я понимаю молоденьких, почти совсем зелёненьких девчонок, которым хочется кого-то полюбить. Быть может, завтра тебя убьют, и ты умрёшь, так и не узнав, что такое любовь. А ты чувствуешь, что она ходит где-то здесь, совсем рядом, совсем близко. Только надо найти её, прикоснуться к ней. А тебе отпущено времени, быть может, совсем немного. Поэтому, спеши, не упускай своего. Упустишь, потом пожалеешь. Возможно, если останешься в живых, будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Такова жизнь на войне. Такова жизнь в окопах.

После Лёвы не только младшие офицеры, но и старшие получили отставку у новенькой. Все попытки поухаживать за ней заканчивались полным провалом. Подполковнику из штаба полка, захотевшему поухаживать за ней, она левитановским голосом, каким тот зачитывал когда-то приказ № 227, который известен как приказ «Ни шагу назад», она отчеканила:

«Я

не

ваша».

И тот оставил её в покое.

Другому полковнику, из дивизии, она тем же левитановским голосом выдала:

«Вы

не

мой».

И дивизионный полковник тоже отступил.

Между тем Лёва Левенко пытал Клаву: «Кто у неё есть?»

«Никого», – отвечала Клава.

Страница 2 из 5