Загрузка...

AI-разбор доступен после входа

Суть книги, пересказ, главный конфликт, ключевые идеи, вывод, кому полезна, главные темы, персонажи и цитаты можно получить после входа в BookRa.

auto_awesomeПолучить AI-разбор

О книге

К пятидесятилетней годовщине смерти В.А. Жуковского. «Поэт – избранник Судьбы, поэт – жрец, поэт – аристократ духа, презирающий „толпу“, поэзия – одухотворение от „житейских бурь“, поэзия – противовес „материальным „началам“ и интересам жизни, поэзия – средство удалиться от „презренной толпы“, поэзия – игра свободной фантазии – вот его идеалы, идеалы, которым он служил в течение всей своей литературной деятельности, как верный паладин, и которые принято называть „романтическими“…“

Дата написания1901-12-31
Язык книгиru
Язык оригинала0
Возрастное ограничение12+

Читать онлайн

Страница 1 из 3

Annotation

К пятидесятилетней годовщине смерти В.А. Жуковского.

«Поэт – избранник Судьбы, поэт – жрец, поэт – аристократ духа, презирающий «толпу», поэзия – одухотворение от «житейских бурь», поэзия – противовес «материальным «началам» и интересам жизни, поэзия – средство удалиться от «презренной толпы», поэзия – игра свободной фантазии – вот его идеалы, идеалы, которым он служил в течение всей своей литературной деятельности, как верный паладин, и которые принято называть «романтическими»…»

Владимир Шулятиков

notes

1

2

3

4

Владимир Шулятиков Певец «лелейной надежды»

(к пятидесятилетней годовщине смерти В.А. Жуковского – 12 апреля 1852 г. – 12 апреля 1902 г.).

«Уже нет той поэзии, которая некогда была возвеличением, убранством и утехой жизни, которая, с одной стороны, стремила душу к высокому, идеальному и благородствовала жизнь, украшая ее строгую, часто печальную существенность лелейным венком надежды, а с другой – беззаботно играла с жизнью, забавляя ее, как младенца, фантастическими созданиями, светлыми надеждами… Такое беззаботное наслаждение поэзией теперь называется ребячеством. Теперь поэзия служит мелкому эгоизму; она покинула свой идеальный мир и, вмешавшись в толпу, потворствует ее страстям и, променяв таинственное святилище своего драма (к которому доступ бывал отворен только одним посвященным) на широкую торговую площадь, поет песни толпящимся на ней»…

В таких выражениях автор «Светланы» и «Ундины», на закате своих дней, очутившись перед лицом чуждой и непонятной ему «новой», широконесущейся жизни и оплакивая предания гибнущей старины, высказывал определенно свое литературное «credo», выяснял свои взгляды на призвание поэта и значение поэзии.

Поэт – избранник Судьбы, поэт – жрец, поэт – аристократ, духа, презирающий «толпу», поэзия – одухотворение от «житейских бурь», поэзия – противовес «материальным «началам» и интересам жизни, поэзия – сродство удалиться от «презренной толпы», поэзия – игра свободной фантазии – вот его идеалы, идеалы, которым он служил в течение всей своей литературной деятельности, как верный паладин, и которые принято называть «романтическими».

Но правильно ли последнее определение? был ли Жуковский романтиком? соответствуют ли его взгляды мировоззрению истинный представителей романтической культуры?[ 1]

Действительно, многое из его взглядов взято им из сокровищницы романтической культуры. Под сильнейшим влиянием немецких и английских романтиков он все время находился, на их произведениях он постепенно воспитывал свой литературный вкус, некоторые основные посылки их мировоззрения он усваивал (чему доказательством является выше перечисленные догматы его поэтического (credo). Но вместе с тем считать Жуковского типическим романтиком, во всяком случае, нельзя.

Рядом с писателем, романтически настроенным, в нем жил последователь «сентиментализма», рядом с художником-жрецом «свободного «искусства – моралист, рядом в идеалистом – «аристократом духа» – носитель мещанских настроений. И все, усвоенное им от романтизма, он преломлял сквозь призму сентиментально-этического мировоззрения; в каждый догмат романтического «credo» вносил существенные поправки.

Он проповедовал о свободном полете фантазии, о свободе творческого воображения. Но это не была проповедь той абсолютной свободы фантазии и творчества, которую узаконили истинные романтики. Идеал Жуковского «живое», но не «пылкое» воображение.

Одно – товарищ заблужденья, Другое – гений наших дней.

говорил он. Если же он платил дань романтически «пылкому» воображению, если иногда он увлекался самым капризным и смелым полетом фантазии в область романтического вымысла – это бывало лишь тогда, когда он находился под сильнейшим впечатлением чьего-нибудь произведения, когда он подражал какому-нибудь западному образцу (напр., когда он писал свою «Светлану»). Всякие романтические «ужасы», всякая романтическая «чертовщина», всякие ультра-романтические «чудеса», ультра-романтический вымысел не характерны для него, как для оригинального поэта: в подавляющем большинстве своих оригинальных произведений он чужд всего этого. В его оригинальных произведениях полет фантазии – синоним меланхолической мечтательности.

Даже самый термин романтиков «свобода творчества» он склонен истолковывать весьма своеобразно. Он заявляет (в статье «Слова поэта – дела поэта»), что поэт совершенно ничем не может быть стеснен в выборе темы, что «поэзия живет свободой», и тотчас спешит доказать, что «свобода» в данном случае означает «свободу от всякой тенденции»: «всякое намерение произвести то или другое определенное, но стороннее действие, нравственное, поучительное или (как нынче мода) политическое, дает движениям фантазии какую-то неповоротливость»[2]; и он требует, чтобы фантазия была подобна легкокрылой ласточке, беззаботно летающей по поднебесью. «Беззаботной» свободы творчества, как известно, романтики никогда не провозглашали своим идеалом.

Жуковский исповедует романтический культ одиноких героев, говорит об удалении от толпы и «суетного света». Но он «удаляется» от «суетного света» не так, как это делают настоящие романтики. Он рисует себе «суетной свет» далеко не в тех ярко отрицательных красках, в каких рисуют этот свет настоящие романтики. Он «удаляется» не потому, что чувствует себя глубоко оскорбленным несправедливостью «света» и общественных отношений, не потому, что глубоко разочаровался в людях, не потому, что считает людское общество не способным ни на малейшее развитие, не потому, что произнес смертный приговор над «цивилизацией». Его «удаление» не является, далее, результатом неравноправной «борьбы» с обществом – результатом отчаяния. Удаляясь, он не кидает в лицо «обществу» гордого вызова и пророческого обличительного слова, не уносит в своей душе чувства непримиримой вражды. И в «пустыне», куда он удаляется, его не ожидают «титанические муки».

Нет, Жуковский совершенно чужд романтического протеста против «общества». Он уходит от общества, потому что желает оградить свой душевный мир от разных суетных чувств, слишком «непрочных, слишком непродолжительных», потому что уединение «отвечает его мечтательной натуре, потому что в «уединении» и «мысли» сохраняют свободу, а чувства первоначальную живость и свежесть». Далее, он уходит от «общества» потому, что ищет отдохновения для себя, испытавши ряд мелких превратностей судьбы, переживши ряд «сердечных» неудач и «сердечных» утрат. Романтического пессимизма, обусловленного потерей веры в человеческую природу и природу человеческого общества, он не знает.

Истинная «пустыня», истинное убежище, в котором бы он мог спастись от «суетного света» ему представляется в виде «тихого, уединенного, семейного круга». Идиллия семейной кельи – идиллия, которую рисовали себе авторы «мещанских» сентиментальных драм и романов, – высший предел его мечтаний. Картины этой идиллии постоянно носятся перед его глазами, носятся даже тогда, когда он увлекается романтическим культом любви.

Страница 1 из 3

Назад123Далее

Вам также может понравиться

Страница 1 из 7

Назад127Далее