Читать бесплатно онлайн

Нечто о дидактизме в повестях и романах

Автор Николай Александрович Добролюбов

12+

personВсе книги автора

Удобнее читать в приложении

Читать в Telegram Читать в MAX Читать в VK Читать в WEB

menu_bookЧитать здесь

AI-разбор доступен после входа

Суть книги, пересказ, главный конфликт, ключевые идеи, вывод, кому полезна, главные темы, персонажи и цитаты можно получить после входа в BookRa.

auto_awesomeПолучить AI-разбор

О книге

Эта небольшая заметка, которую Добролюбов, по-видимому, даже не пытался опубликовать, имеет важное значение для характеристики его эстетических взглядов: она представляет собой рассуждение по основным проблемам эстетики – вопросу об общественном назначении искусства и его специфике как формы общественного сознания. Выступая за искусство содержательное, Добролюбов вместе с тем доказывает, что подмена художественной идеи публицистической лишает произведение общественного значения, так как воздействие искусства на человека определяется особой – образной формой выражения.

Дата написания1855-12-31

Язык книгиru

Возрастное ограничение12+

Жанры

критика литература 19 века русская классика

Темы

рецензии

Читать онлайн

Страница 2 из 4

Но для многих изящная литература служит не одним развлечением, а предметом серьезных занятий. Эти люди нуждаются в том, чтобы она представила им другие виды, другие лица, другую жизнь, нежели какую представляет им окружающая их действительность. Здесь им все так надоело, все кажется таким скучным и пошлым, все тянется так однообразно, все так поражает вялостью и бесцветностью. Эти люди берутся за книгу как за лекарство от томящей их скуки однообразия; они хотят забыться на минуту, хотят перенестись в другие места, в другую жизнь, где все им ново, все их занимает, все производит в них ощущения, дотоле им незнакомые… Не смейтесь над этим классом читателей, не думайте, что им можно предоставить сказки о бабе Яге и Еруслане Лазаревиче. Нет, они не удовлетворятся не только подобными произведениями неопытной фантазии народных грамотеев, но даже и творениями гораздо более опытной смышлености гг. Зотовых, Масальских, Воскресенских и др.{ 5}. Это большею частью люди с умными и благородными стремлениями, но нисколько или весьма мало развитые, затертые в задние ряды окружающими их тузами и parvenus[1], измельчавшие среди мелких интересов общества, в котором они живут, опустившиеся в грязь и тину зловредного болота, в которое попали по обстоятельствам, задыхающиеся от ядовитых испарений, которыми наполнен вдыхаемый ими воздух. Этих людей много, очень много еще у нас, и они вполне достойны того, чтобы для них в особенности литература делала все, что только может… Для человека, забитого жизнью, из ряда литературных произведений может составиться свой особенный мир, в котором он будет находить и людей, сочувствующих себе, понимающих его стремления, и людей, высоко стоящих над ним и простирающих ему руку помощи, и людей, которые еще ниже его и которым даже он может показать дорогу. Здесь найдет и друзей себе, которых тем более оценит, что они останутся неизменны, а он сам себе их выберет, по своему вкусу; найдет и врагов своих, выведенных на свежую воду, – и тем, может быть, облегчит горе и досаду, накипевшие в груди его… Эта жизнь, этот мир, эти стремления, им не изведанные, но знакомые, родные ему по смутным предчувствиям, заронившимся в душу еще в блаженные годы простодушного детства, этот мир, обрисованный теперь верно, ярко, поэтически, представленный ему во всей своей привлекательной и потрясающей правде, наверное подействует благодетельно на его развитие, разбудит в его душе благородные инстинкты, расширит его взгляды, придаст ему новые силы для деятельности честной и полезной. Здесь увидит он, как ничтожен тот призрак, который до того он брал, может быть, за образец совершенства, как жалки убеждения, как мелки интересы, как низка и пошла природа тех, кого он привык, может быть, уважать как авторитеты. Но что же? Вместо всего этого человек находит в новом рассказе нравственные сентенции да психологические отвлеченности, по которым кричит или молчит, плачет или смеется герой его. Кому нужно все это? И кого может это интересовать? Мы все слыхали довольно проповедей, мы все изучали курсы наших обязанностей, духовные и гражданские. Но вот в том-то и беда, что мы ограничивались только изучением… Мы всегда знаем, что нам следует делать, – но это знание чисто внешнее, принятое на слово от других, оно бессознательно, оно не вошло в плоть и кровь нашу. Внутреннего убеждения в справедливости и необходимости того или другого у нас нет, а оттого, как скоро выходим мы из-под учительской ферулы и принимаемся жить своим умом, то сейчас же и начинаем жить, и наживаться, и пробиваться в люди совсем не по выученным правилам, а по своим собственным соображениям, которые, не имея прочного и благородного начала, большею частию не имеют другого руководства, кроме грубейшего эгоизма. И неужели выходка какого-то незнакомого, далекого от нас человека, как бы она ни была горяча и благородна, отвратит от порока того, кто связан с ним существеннейшими интересами жизни? И неужели она вольет утешение и бодрость в человека, падающего под бременем неравной борьбы с житейской низостью и своекорыстием? Напротив, злой человек посмеется над краснобайством автора, а несчастный – ожесточится от этих жалких утешений, как ожесточится сын, услыша при гробе отца, что ругают различных людей, бывших причиною смерти отца его… Нет, никогда фразы, да и никакие чисто внешние влияния, не могут исправить общество… И если можно чего-нибудь требовать от литературы, то это того, чтобы произведения ее вызывали на размышления. Вот когда достигнет она своего идеала и по справедливости присвоит себе серьезное значение в ходе нравственного развития народа; когда ее произведения не будут действительно праздными порождениями прихотливой фантазии, не будут теряться в ненужных описаниях платьев, чепцов, шпилек, булавок, мебелей, ковров и т. п., когда не будут они нуждаться в заключении, которое бы показало, к чему вел автор речь свою; когда, прочитавши их, каждый будет задумываться серьезно и долго и со вниманием начнет всматриваться в жизнь свою; когда никто после чтения повести не будет иметь возможности ограничиться отзывом известного любителя литературы: «Славно пишет, канашка! бойкое перо!» … Вот когда будет делать свое дело наша литература. Заставьте же нас самих думать. Соберите в вашем типе, в вашем описании, в вашем рассказе, как в фокусе, все частные явления, мелкие черты, не уловимые обыкновенным взглядом особенности быта или лица, осветите все это общей идеей вашей, так, чтобы она сквозила в каждом слове, в каждом движении избранного вами характера, в каждой строчке вашего описания; но бойтесь являться учителем, бойтесь высказывать нам, что вы хотите таких-то и таких-то совершенств и намерены казнить такие-то пороки. В этом случае самое лучшее будет, если вас просто не прочтут… Ну, а ежели прочтут, да еще и поверят вам?.. Ведь вы губите человека… Не убедившись хорошенько (потому что в повесть и нельзя ввести полного трактата), поверив только вашему авторитету, – он откажется от возможности иметь об этом свое мнение, он будет жить вашим умом и падет тотчас, если только вы его оставите… Нет, ради всего святого, не внушайте нам мыслей вашими повестями, не обращайтесь к нам с разглагольствованиями, скройте совсем, если можете, свою личность за своих героев и старайтесь только, чтобы впечатление вашего рассказа было глубже, полнее, продолжительнее. А для этого – больше действия, больше жизни, драматизма, – сколько можно меньше лирического и ничего, решительно ничего ораторского!.. Мы сказали еще, что пояснения автора оскорбляют читателя… Да, он оскорбляется пояснениями автора уже и потому, что они прерывают его эстетическое наслаждение. Скажите, приятно ли вам, когда в итальянской опере исступленный раек вслед за прелестно исполненной арией оглашает театр хриплыми, нестройными криками «браво» и вызовами артиста, – хоть бы он пел эту арию в темнице или даже умирал, как только ее окончит?.. Приятно ли вам было бы, если бы, в то время как вы любуетесь прекрасной панорамой, пред вами вдруг отняли стекло и вы бы увидели грубо намалеванный ландшафт?.. То же самое чувство возбуждают пояснения и рассуждения автора в повести. Но в этом случае есть еще другая причина негодовать: это – оскорбленное самолюбие, даже больше, чувство собственного достоинства. Что мы, в самом деле, за дети, что нам всё будут толковать другие, как и что делать! Мы и сами умеем думать. И неужели мы не можем понять, в чем дело, и что хочет сказать автор, и кто прав, кто виноват, ежели он этого не благоволит решить нам?.. Если он сам не умеет ясно представить дело, тогда опять – его вина, и никакие разглагольствия ее не поправят… Если же его изображение хорошо, больше ничего и не нужно: читатели сумеют познать доброе и лукавое, а тем, кто не познает, пусть лучше расскажет критика… А то – право, обидно, трактуют как мальчика лет пяти: расскажут историйку, да и скажут: вот, дескать, из этого научитесь, что воровать не должно, нужно слушаться старших, или что всякое звание почетно на своем месте… Господь с вами, гг. писатели! Да ежели только для этого вы трудились, так, право, хлопотать не стоило. Мы вас покорнейше благодарим, только, пожалуйста, избавьте нас от подобных истин: мы так давно уже их знаем, что они совсем опошлели для нас…

Страница 2 из 4

Назад 1 2 3 4 Далее

Вам также может понравиться

«Евгений Онегин», роман в стихах. Сочинение Александра Пушкина. Глава вторая

Фаддей Венедиктович Булгарин