Нас не преследовала злоба, Не от вражды иль клеветы — От наших дум ушли мы оба, Бежали вместе, я и ты. Зачем же прежний глас упрека Опять твердит тебе одно? Опять пытующее око Во глубь души устремлено? Смотри: наш день восходит чисто, Ночной рассеялся туман, Играя далью золотистой, Нас манит жизни океан, Уже надутое ветрило Наш челн уносит в новый край… Не сожалей о том, что было, И взор обратно не кидай!

1859

«Исполать тебе, жизнь – баба старая…»

Исполать тебе, жизнь – баба старая, Привередница крикливая, Что ты, лаючись, накликнулась, Растолкала в бока добра молодца, Растрепала его думы тяжкие! Что ты сердца голос горестный Заглушила бранью крупною! Да не голос один заглушила ты — Заглушила ты тот гуслярный звон, Заглушила песни многие, Что в том голосе раздавалися, Затоптала все божьи цветики, Что сквозь горести пробивалися! Пропадай же, жизнь – баба старая! Дай разлиться мне по поднебесью, Разлететься душой свободною, Песней вольною, бесконечною!

1859

И. С. Аксакову

Судя меня довольно строго, В моих стихах находишь ты, Что в них торжественности много И слишком мало простоты. Так. В беспредельное влекома, Душа незримый чует мир, И я не раз под голос грома, Быть может, строил мой псалтырь. Но я не чужд и здешней жизни. Служа таинственной отчизне, Я и в пылу душевных сил О том, что близко, не забыл. Поверь, и мне мила природа, И быт родного нам народа — Его стремленья я делю, И всё земное я люблю, Все ежедневные картины: Поля, и села, и равнины, И шум колеблемых лесов, И звон косы в лугу росистом, И пляску с топаньем и свистом Под говор пьяных мужичков; В степи чумацкие ночлеги, И рек безбережный разлив, И скрып кочующей телеги, И вид волнующихся нив; Люблю я тройку удалую, И свист саней на всем бегу, На славу кованную сбрую, И золоченую дугу; Люблю тот край, где зимы долги, Но где весна так молода, Где вниз по матушке по Волге Идут бурлацкие суда; И все мне дороги явленья, Тобой описанные, друг, Твои гражданские стремленья И честной речи трезвый звук. Но всё, что чисто и достойно, Что на земле сложилось стройно, Для человека то ужель, В тревоге вечной мирозданья, Есть грань высокого призванья И окончательная цель? Нет, в каждом шорохе растенья И в каждом трепете листа Иное слышится значенье, Видна иная красота! Я в них иному гласу внемлю И, жизнью смертною дыша, Гляжу с любовию на землю, Но выше просится душа; И что ее, всегда чаруя, Зовет и манит вдалеке — О том поведать не могу я На ежедневном языке.

Январь 1859

«Пусть тот, чья честь не без укора…»

Пусть тот, чья честь не без укора, Страшится мнения людей; Пусть ищет шаткой он опоры В рукоплесканиях друзей! Но кто в самом себе уверен, Того хулы не потрясут — Его глагол нелицемерен, Ему чужой не нужен суд. Ни пред какой земною властью Своей он мысли не таит, Не льстит неправому пристрастью, Вражде неправой не кадит; Ни пред венчанными царями, Ни пред судилищем молвы Он не торгуется словами, Не клонит рабски головы. Друзьям в угодность, боязливо Он никому не шлет укор; Когда ж толпа несправедливо Свой постановит приговор, Один, не следуя за нею, Пред тем, что чисто и светло, Дерзает он, благоговея, Склонить свободное чело!

Январь 1859

«На нивы желтые нисходит тишина…»

На нивы желтые нисходит тишина; В остывшем воздухе от меркнущих селений, Дрожа, несется звон. Душа моя полна Разлукою с тобой и горьких сожалений. И каждый мой упрек я вспоминаю вновь, И каждое твержу приветливое слово, Что мог бы я сказать тебе, моя любовь, Но что внутри себя я схоронил сурово!

1862