Загрузка...

AI-разбор доступен после входа

Суть книги, пересказ, главный конфликт, ключевые идеи, вывод, кому полезна, главные темы, персонажи и цитаты можно получить после входа в BookRa.

auto_awesomeПолучить AI-разбор

О книге

«Новое произведение литературной школы, основанной Марлинским – не тем он будь помянут! Оно носит на себе все родовые признаки своего происхождения: его герои всё офицеры, да еще морские; место действия – фрегат; действующие лица ничего не делают, а только говорят, и в их пышных монологах слышатся слова, чуждые всякого значения и не совсем понятные, вследствие той растрепанности чувств, плодом которой они были…»

Дата написания1839-12-31
Язык книгиru
Язык оригинала0
Возрастное ограничение12+
Жанры

Читать онлайн

Страница 1 из 2

Annotation

«Новое произведение литературной школы, основанной Марлинским – не тем он будь помянут! Оно носит на себе все родовые признаки своего происхождения: его герои всё офицеры, да еще морские; место действия – фрегат; действующие лица ничего не делают, а только говорят, и в их пышных монологах слышатся слова, чуждые всякого значения и не совсем понятные, вследствие той растрепанности чувств, плодом которой они были…»

Виссарион Григорьевич Белинский

notes

1

2

Виссарион Григорьевич Белинский Сицкий (,) капитан фрегата. Сочинения князя Н. Мышицкого

СИЦКИЙ (,) КАПИТАН ФРЕГАТА. Сочинение князя Н. Мышицкого. Санкт-Петербург. 1840. В тип. императорской Академии наук. Три части. В 12-ю д. В I-й части 326; во II-й – 227; в III-й – 327 стр.

Новое произведение литературной школы, основанной Марлинским – не тем он будь помянут! Оно носит на себе все родовые признаки своего происхождения: его герои всё офицеры, да еще морские; место действия – фрегат;[1] действующие лица ничего не делают, а только говорят, и в их пышных монологах слышатся слова, чуждые всякого значения и не совсем понятные, вследствие той растрепанности чувств, плодом которой они были…

Николай Алексеевич Сицкий, капитан фрегата «Смелый», ждет к себе в гости (на фрегат) графиню Леонтину (отчества и фамилии не помним); ожидая ее, он, от нечего делать, думал так, по уверению автора, сев на диван и облокотись локтем (а не коленом) на кормовое окно каюты:

«Море! – море! тихо и светло смотришь ты! тихо и светло было до сей поры и в моей душе! Да! много я видел бурь на тебе: много раз обнаруживало ты себя во всем гневе и жестокости, встревоженное ветром; но я не понимал, я не мог предузнать, что ты так сходно с душою пылкой, встревоженной страстями, как ты – бурею! Неужели мне придется испытать то, чему до сей поры я не хотел верить? Но ужли это какое-нибудь новое, доселе мне неведомое чувство? – Я видел ее раз, – вот уже год тому назад, – вчерашняя была другая; почему же сегодня жду ее так нетерпеливо? Зачем она так смотрела на меня? для чего была так внимательна ко мне? – К чему так обольстительно ласкова, даже до какой-то короткости? – не понимаю!» (ч. 1, стр. 6–7).

Из этого монолога, слепленного из общих реторических мест плохих романов, явствует, что сей храбрый капитан уже с год влюблен в оную графиню Леонтину: зачем же так много слов? – спрашиваете вы. Но ведь Сицкий это не говорил, а думал: думать же позволяется всякому, сколько душе угодно.

Но вот капитану донесли, что катер с графинею приближается, – и капитан опять за монолог, тоже мысленный, но уже короткий, за недостатком времени: «Ты едешь, едешь (,) непонятная для меня!.. Что это со мной?.. отчего это сердце так сильно бьется?..» Надобно вам сказать, что графиня готовится увидеться с Сицким всего-навсе в третий раз: по ее словам, он так ей понравился с первого (или, как пишет автор, с пер-ь-вого) раза, что, увидевшись с ним во второй раз, ровно через год, она тотчас приняла его приглашение на фрегат.

Когда графиня уехала, Сицкий, давший ей обещание непременно и во что бы то ни стало быть у ней завтра, опять замоноложил (то есть залился перед самим собою реторическими фразами): это одно из лучших мест романа – судите сами:

Сицкий остался посреди каюты, в раздумье о самом себе и о прошлом дне. «Что со мною делается, сам не знаю!» – сказал он, намереваясь сесть в тот угол дивана, где сидела виновница бури, происшедшей в душе, совершенно штилевавшей до встречи с нею (хорошо!..) – На диване лежала чья-то забытая перчатка; Сицкий взял и старался узнать, кому принадлежит она; вспомнив же (,) что при отъезде дам перчатки были надеты на руках Марии и Софьи, он уверился, что оставленная должна принадлежать графине. Обрадованный находкою, он, с невыразимою радостию, прижал ее к пылающему лицу! «Это твоя, твоя – очаровательная Леонтина!.. – говорил он; – не нарочно ли ты оставила ее здесь, чтобы тверже я помнил данное тебе слово? О! во что бы то ни стало, я непременно сдержу его! – Я буду, буду у тебя; буду тотчас, как только отворятся двери твоего дома; я буду завтра первый твой гость!» Наконец ему вздумалось надеть перчатку на свою руку! – Можно ли это? (автор хотел сказать – возможно ли?) рука графини и его слишком не равны, чтобы перчатка могла быть впору ему. Примеривая и осматривая ее, он увидел внутри что-то написанное – взглянул, и слово: люблю, ясно начертанное, было пред глазами его. «Леонтина! Леонтина! – сказал задыхающийся; – что ты делаешь? (именно – что ты делаешь?..) Люблю!.. какое слово! – Ты любишь! – но верно ли? вечно ли (.) Леонтина? та ли это любовь, которая нужна душе Сицкого; не ваша ли это столичная? (какой злой критикан этот храбрый капитан!..) – слыхал я, видал я эту любовь! Ежели та, – то она хуже ненависти! Люблю!.. нет, ты не так создана, чтобы могла любить коварно! Завтра (,) Леонтина, завтра я буду знать, как любишь ты, завтра пойму тебя!., (очень хорошо – чем скорей, тем лучше!..) Но чему же радуюсь я? (именно – чему же?) кто знает, по какому случаю написано слово это и к кому относится оно? легко быть может, что это одна только случайность безнамеренная» (ч. 1, стр. 34–35).

После сего, говорит автор, Сицким овладели думы бурные и тяжелые; воображение пылкого моряка разыгралось подобно волкану. Оно так и следует!

Однажды Сицкий сказал Леонтине наотрез, как следует отважному и решительному капитану:

– Будь моя, Леонтина.

– Глупец! Можно ли это? – Я твоя, Николай! – сказала она, обвив его рукою и смотря в глаза: – твоя столько, сколько можно! милый, успокой свою бурную душу, приди в себя! посмотри, как страдаю я с тобой, Николай, не убивай меня! ужели я два раза должна быть несчастною? с кем соединилась по определению рока, к тому холодна, как лед; кого люблю – тот гибнет! Боже милосердный, возьми ты меня! там я не буду служить на отравою жизни, ни ядом обольщения. – Слезы хлынули из глаз Леонтины.

Одеревенелый (не деревянный ли?..), забывшийся Сицкий молчал. Он потупил глаза, наморщил лоб; что-то неизъяснимо тяжелое изображалось на лице его.

– Николай! ты не слушаешь меня; ты не хочешь смотреть на женщину, тебя любящую; ты сердишься! умоляю тебя, опомнись!

Безмолвно Сицкий взял ее руку, судорожно сжал, и тяжелый, волканический вздох вырвался из стесненной груди.

– Сицкий! ты меня не слышишь!

Он оборотился к ней и смотрел, как на жертву, обреченную гибели, страшными, блуждающими глазами.

– Ты страшен, Николай! я боюсь тебя! Бога ради, не гляди так!

– Страшен! – повторил беснующийся. – Давно ли, Леонтина? скоро ты стала бояться меня, ужасная женщина! ты не любишь!

Страница 1 из 2

Назад12Далее

Вам также может понравиться

Страница 1 из 124

Назад12124Далее