Загрузка...
Карамора — обложка книги
Читать бесплатно онлайн

Карамора

Автор Максим Горький
12+2003526 читателей
Дата написания1923-12-31
Язык книгиru
Серияклассика М.Горький
Возрастное ограничение12+

Описание

Петр, заключённый в тюрьме, вспоминает своё детство, наставника Леопольда и революционную деятельность, описывая внутренний конфликт, сомнения в идеалах и отсутствие чувства вины за предательство товарищей.

Главный конфликт / проблема

Внутренний конфликт Петра между идеологическими убеждениями и личной выгодой, а также его сомнения в подлинности революционных идеалов

Ключевые идеи

  • Внутренний конфликт между подвигом и подлостью
  • Отношение к евреям и социализму как к чуждому и собственному
  • Отсутствие совести и чувства вины при предательстве товарищей

Вывод

Книга приводит к выводу, что человек может жить в конфликте между личной выгодой и идеологическими убеждениями, не испытывая вины за свои поступки.

Кому полезна

  • Люди, интересующиеся историей революции
  • Психологи и философы
  • Читатели, ищущие глубокий анализ человеческой морали

Главные темы

  • Моральный конфликт революционера
  • Подлость и подвиги

Персонажи

  • Петр — Революционер, заключённый в тюрьме, пишет о своей жизни, начиная с детства, когда отец прозвал его Караморой. Он испытывает внутренний конфликт, не чувствует вины за предательство товарищей, и размышляет о природе подлости и подвигов.
  • Леопольд — Еврейский гимназист, наставник Петра, критически смотрящий на общество и учит его открывать правду. Петр испытывает к нему ревность и отвращение, считая его чужим и более умным.
  • Симонов — Охранник, пытается убедить Петра в необходимости убийства товарищей, влияя на его решения.
  • Басов — Задаёт вопросы о письме Петра и его мотивах, участвуя в его размышлениях.
  • Попов — Рассказывает о своей жизни и смерти, влияя на Петра, поднимая вопросы о судьбе и ответственности.

Цитаты

  • Подлость требует иногда столь же самоотречения, как и подвиг героизма.
  • Я пишу не для того пишу, чтоб вытянуть несколько лишних дней жизни в тюрьме, а – по желанию третьего.

Сводка по автору из Wikidata

1868–1936. Алексей Максимович Пешков. русский писатель, прозаик, драматург (1868–1936)

Читать онлайн

Страница 10 из 10

Он медленно обернулся, сел, выпил вино, вздохнул, закурил.

– Выдумали вы, батенька, всю эту внутреннюю канитель, – сказал он. – Выдумали, да! Это – для развлечения. Я – знаю это. Сам, иногда, лягу спать, а – не спится, и воображаю себя то отчаянным злодеем, то святым человеком. Забавляет. А чаще всего – фокусником, эдаким исключительным, эксцентрическим фокусником.

И вдруг, облокотясь на стол, оживленный, каким я его никогда не видал, Симонов начал рассказывать хриплым своим баском:

– Знаете, – чудеснейшим фокусником вижу я себя. Прежде всего: я выхожу на сцену в трико – понимаете? Как акробат. Никаких карманов!

Он улыбнулся улыбкой счастливого человека, глупо и смешно подмигнул мне.

– Вдруг в руках у меня утка. Я пускаю ее на пол, она ходит по сцене, крякает и – кладет яйца! Понимаете? Положит, а из яйца вылупился поросенок, положит другое, а из него – заяц, из третьего – сова, и так штук десять. Вообразите состояние публики, а? Все встали с мест, протирают глаза, смотрят в бинокли, – изумление! Все чувствуют себя дураками, а особенно – губернатор, каково губернатору чувствовать себя при публике идиотом, а? Вдруг – у меня две головы! Я закуриваю сигары, – две! Но – дыма нет, а потом дым идет из пальцев ног – воображаете? А по сцене прыгает заяц, бегает поросенок, дико вытаращенными глазами смотрит на людей ослепленная огнем рампы сова, еще какие-то животные мечутся, их становится всё больше – кавардак!

И, вытаращив бесцветные глаза, начальник охранного отделения Петр Филиппович Симонов, борец против революции, сказал с глубочайшим убеждением, почти с восторгом:

– Черт знает до чего можно одурачить людей! Черт знает как!

Слушая его нелепый бред, я чувствовал себя идиотом. Он не был пьян, пил не мало, но никогда не хмелел.

Я спросил его:

– Об этом вам и думается, когда вы вдруг точно засыпаете во время беседы, как будто проваливаетесь куда-то?

– Об этом, – сказал он, кивнув головою. – Это на меня находит внезапно. Как-то даже на докладе, в департаменте полиции, вдруг мне представилось, что я могу написать в воздухе пальцем мою фамилию огненными буквами. И – что ж вы думаете? Начал писать, вижу – выходит! Горят в воздухе перед лицом директора огненные буквы: Симонов, Симонов… Смотрю на директора и удивляюсь: неужели он не видит этого? А он спрашивает меня: «Что с вами? Вам дурно?» Испугался, конечно.

Тихонькое безумие сияло в глазах Симонова, и от этого лицо стало как будто значительнее.

Питая некую надежду, я спросил:

– А больше у вас ничего нет?

Он тоже спросил меня:

– Что вы хотите сказать?

Странно умер он: ночью часа два сидел со мною, совершенно здоровый, а в четыре часа дня умер в саду, лежа в гамаке.

Приходил товарищ Басов и с ним еще какой-то рыжий, с забинтованной головою:

– Не узнаёте меня, Карамора? – осведомился он.

Оказалось: один из тех, которым я устраивал побег. Не помню его. Их было трое в тюрьме.

Басов спросил: служил ли я уже в охране, устраивая этот побег? Глупый вопрос. По документам охраны они должны знать, что уже служил.

Поговорив со мною полчаса тоном праведных судей, – как и надлежало, – ушли.

Пожалуй, они оставят мне жизнь. Интересно: что я буду делать с нею? Вот тоже вопрос: жизнь дана во власть человеку или человек дан жизни на съедение? И чья это затея – жизнь? В сущности: дурацкая затея.

Да, я, служа в охране, разрешал себе устраивать товарищам маленькие удовольствия: побег из тюрьмы, побеги из ссылки, устраивал типографии, склады литературы. Но двурушничал не для того, чтоб, упрочив их доверие ко мне, выдавать их жандармам, а так, для разнообразия. Помогал и по симпатиям, но главным образом из любопытства: что будет?

Говорят, есть в глазу какой-то «хрусталик» и от него именно зависит правильность зрения. В душу человека тоже надо бы вложить такой хрусталик. А его – нет. Нет его, вот в чем суть дела.

Привычка честно жить? Это привычка правдиво чувствовать, а правда чувствований возможна только при полной свободе проявлять их, а свобода проявления чувств делает человека зверем или подлецом, если он не догадался родиться святым. Или – душевно слепым. Может быть, слепота – это и есть святость?

Я не всё написал, а всё, что написал, – не так. Но – больше писать не хочется.

Уголовные поют «Интернационал», надзиратель в коридоре тихонько подпевает им. У него смешная фамилия – Зудилин.

Была у нас в комитете пропагандистка, Миронова, товарищ Тася, удивительная девушка. Какое ласковое, но твердое сердце было у нее! Не скажу, чтоб она была красива, но человека милее ее я не видал. Почему я вдруг вспомнил о ней? Я ее не выдавал жандармам.

Поток мысли. Непрерывное течение мысли.

А что, если я действительно тот самый мальчишка, который только один способен видеть правду? «Король-то совсем голый, а?»

Опять лезут ко мне…

Надоели.

1924

Страница 10 из 10

Назад1910Далее

Вам также может понравиться

Страница 1 из 102

Назад12102Далее