Некоторые из этих рисунков ему самому очень нравились. В день сорокалетия коллеги преподнесли ему альбом в ледериновом переплете, заполненный листами плотной бумаги, – на нее полагалось наклеивать фотографии. Но так как альбом для фотографий у него уже был, то он стал срисовывать в альбом узоры из своего блокнота. Акварельные краски в виде пуговиц, наклеенных на картон, и кисточку он брал в таких случаях у своей дочки-второклассницы. Конечно, если бы он рисовал деревья, то для стволов потребовалась бы коричневая краска, а для листьев зеленая, но так как рисунки его ничего не значили, то он обычно тыкал кисточкой в ту краску, которая была меньше использована, старательно следя за тем, чтобы расходовались они равномерно. В блокноте рисунки были ровнее, четче были линии, у него был большой опыт обращения с самопишущей ручкой, с кисточкой все это получалось хуже, но зато в альбоме эти рисунки приобретали цвет, и это Еременко нравилось.

И вот сейчас он сидел за своим столом, в своей комнате, выходящей окнами на оперный театр, и думал о том, что ведь недаром у него в блокноте еще до всех этих разговоров о приезде американца появился такой мрачный, похожий на краба в объятиях каракатицы узор, и что вот приедет этот американец по имени Ив Каслер, а потом непременно начнутся неприятности.

«Завербовать он меня, конечно, не завербует, – думал Еременко. – Но как это потом докажешь?» Он знал о многих случаях, когда люди повыше его выполняли всякие такие задания, а потом оказывались в числе «врагов народа». И хотя черная пуговица акварели была протерта до дырки в центре, он перерисовывал свой узор из блокнота в альбом черной краской.

При встрече с Ивом Каслером Анатолию Максимовичу недостатки в его английском произношении ничем не помешали. Каслер хорошо говорил по-русски, только медленно, он был участником встречи на Эльбе, поехал с Еременко к Бабьему Яру, постоял там над обрывом и откровенно плакал, очень сочувствовал трудностям, которые переживает советский народ в результате разрухи, причиненной войной, и, говоря о Сталине, ни разу не забывал добавить «вождь всех народов великий полководец Сталин». Так что Еременко почти не пришлось напрягаться для того, чтобы вести с ним идеологические дискуссии, а приглашение пообедать дома у Еременко Ив Каслер воспринял несколько удивленно, но с удовольствием.

Дома у Еременко он вынул из своего объемистого портфеля четырехугольную бутылку с яркой наклейкой и сказал:

– Мы, американцы, пьем виски. А как по-русски будет «виски» – «он» или «оно»?

– «Оно», – ответил Еременко. – Мы в русском языке, когда берем иностранное слово, все равно переделываем его так, чтобы оно звучало, как русское.

Против бутылки американского виски Еременко выставил две бутылки русской водки, и они пили эту водку, и этот виски, и закусывали все это черной и красной икрой и колбасой «салями», которую Еременко ел впервые в жизни, и жевать ее было трудно, и маринованой селедкой, крабами и печенью трески.

Анатолий Максимович был человеком непьющим. И после первой же рюмки виски, вкусом своим напомнившим Еременко лекарства, которые ему давали в детстве, его стало мутить, а Ив Каслер все подливал и подливал. И тогда Еременко вспомнил, что с ним когда-то уже было такое же. Когда его генерал и дважды тезка Анатолий Максимович Протопопов получил Героя, он собрал весь свой штаб и напоил до безобразия. Еременко пробовал смахлевать, пропустить рюмку, но на него насели соседи. И вот тогда-то Еременко вышел из разрушенной школы, где состоялся весь этот банкет, с трудом добрался до забора, сунул в рот два пальца, вырвал и почувствовал сразу, что стало легче.

Заплетающимся, потерявшим подвижность языком он сказал американцу, чтоб тот пока посмотрел альбом с фотографиями, где вот он, Еременко, лейтенант, вот он тут, на этой фотографии, в логове фашистского зверя, в Берлине, пусть американец это посмотрит, а он пойдет распорядиться по хозяйству.

По длинному коммунальному коридору Анатолий Максимович еле добежал до клозета. Ему не пришлось засовывать в рот пальцы. Его просто вывернуло.

Он не успел опустить крючок на двери, дверь открылась, и старуха-соседка Галина Ивановна визгливо закричала:

– Вот – надрался… Теперь нагадил, а кто убирать будет, я вас спрашиваю?

– T-с, – повернул к ней бледное лицо Анатолий Максимович и поднес палец к губам. – Там у меня в комнате – американец.

– Американец? – шепотом переспросила старуха. – Вот беда. Тогда вы идите, а мы тут сами подотрем.

Она понимала, что с американцами – не шутят. Пошатываясь, Анатолий Максимович подошел к комнате, где затаились жена и дочь, взял полотенце, вытер липкий лоб и снова пошел к американцу. Ив Каслер уже посмотрел альбом с фотографиями и сейчас рассматривал альбом, в котором были перерисованные из блокнота узоры.

– Что это? – спросил он у Еременко.

– А, чепуха, – махнул рукой Еременко. – Это – так…

– Это ваша работа?

– Какая это работа? … Это я просто так.

– А нельзя ли мне приобрести парочку ваших набросков?

– Что значит приобрести? – удивился Еременко. – Я вам дарю. Весь альбом. На память. Про встречу на Эльбе. Альбом. И вот еще вам подарки…

Еременко свалил перед Ивом Каслером кучу пластинок в бумажных пакетах, еще один альбом с видами Киева и купон с вышивкой, потом Ив Каслер сможет сшить у себя в Соединенных Штатах настоящую украинскую сорочку.

– Спасибо, – сказал американец. – Песни – можно, картинки – можно. А это совсем другое… Это ваша работа.

– Не работа, – возразил Еременко. – Я в свободное время.

– Все равно работа… Но я не знаю, какая у этого цена. Я приеду домой, узнаю. И тогда напишу вам… А пока это будет вам мой подарок…

Ив Каслер вынул из бокового кармана и протянул Еременко сияющую золотом самопишущую ручку с держателем в виде оперенной стрелы – «Паркер».

Утром Анатолий Максимович долго чистил зубы, полоскал рот, затем принял две таблетки аспирина. От завтрака он отказался. Даже мысль о еде была ему отвратительна.

В кабинете проректора он застал секретаря парткома и того же человека в сером костюме. Подробно, ничего не упуская, он рассказал о встрече, о том, что говорил американец, и что он, Еременко, ему отвечал, и о том, что вручил подарки, что в ответ американец подарил ему ручку, с которой он теперь не знает что делать.

– Спасибо, товарищ Еременко, – сказал проректор. – Нам известно, что вы хорошо справились с заданием.

– А ручку эту вы можете оставить себе, – заметил секретарь парткома. – На память.

Человек в сером костюме по-прежнему молчал. Еременко так и не услышал даже, какой у него голос.

А в ноябре, месяца через полтора после этого уже забытого всеми приезда американского корреспондента, разразился страшный скандал.

Ив Каслер в Нью-Йорке занес альбом Еременко в Гуггенхеймовский музей современного искусства для того, чтобы там определили стоимость полученных им рисунков. Музей пригласил экспертов. Одним из них был знаменитый критик и знаток современного искусства Грэм Форд.

Страница 2 из 3

Назад 1 2 3 Далее