Загрузка...

AI-разбор доступен после входа

Суть книги, пересказ, главный конфликт, ключевые идеи, вывод, кому полезна, главные темы, персонажи и цитаты можно получить после входа в BookRa.

auto_awesomeПолучить AI-разбор

О книге

Очерки созданы после пребывания Фурманова на юге, на Кавказском побережье, летом 1925 года (июнь – июль). Как всегда, писатель не расставался с дневником и заносил в него свои свежие впечатления. Работая над очерками, Фурманов делает основательный отбор фактов, чтобы выявить наиболее существенное в изображаемых явлениях. На первый план он выдвигает приметы нового, людей труда. Очерки Фурманов обрабатывал особенно старательно, неоднократно их исправлял. «Я на этих очерках пробовал себя, – заявляет писатель. – И увидел, что могу, что ушел вперед, вырос». А. М. Горький, прочитав книгу «Морские берега», присланную ему в Сорренто А.Н. Фурмановой, дал очеркам высокую оценку.

Дата написания1924-12-31
Язык книгиru
Возрастное ограничение12+
Темы
мореотдых20-е годыКавказ

Читать онлайн

Страница 13 из 14

Старик злорадствовал, но отпирался недолго: матрац нашли. Больше того. Когда мы друг дружку признали «де-факто» – нашлась и подушка и даже пара стульев: великое дело эта дипломатия!

Афон – молодой курорт, только в этом году оперяться стал. Житье в номерах – удобное, тихое и покойное. Окна распахнуты прямо в море. Море целый день и целую ночь шумит неуемным гулом, гонит в сон.

Все бы ладно, только с монахами в точку разом никак не попасть. Работают они словно бы и много, заняты накругло целый день, а все как-то нехотя, нудно это у них получается, легкости, радости нет в труде, словно и не дело делают – мочало жуют.

– Слушай, – говорю я раз Полиевкту, – как бы мне это звать ладнее тебя: товарищем звать – обидишься поди, отцом назвать – мне не с руки.

– Ни мне, ни тебе! – ответил монах. – Зови Полиевктом!

– А грубовато словно выходит? А?

– Ништо… Только «товарищем» звать не надо – какой я есть товарищ?

Я поглядел ему сочувственно в серое лицо и в самом деле понял, что звать монаха товарищем – что селезня волом.

– Так вот бы что, – говорю ему, – жил я тут четыре дня, мусору, пыли – ба! Номер убрать бы пора.

– Не буду, – мрачно резнул Полиевкт.

– Как же, совсем не будешь?

– Совсем не буду, – оттяпнул монах. – Уедешь, тогда уберу.

– Да мне-то тогда на что?

– Ну-к что ж: вон веник в углу.

И он указательно пальцем ткнул в угол коридора.

Впрочем, у нас с Полиевктом отношения были на ять – нас подружил лукавый случай. Стою я у двери его комнатки, заглянул в нутро, говорю:

– А хорошо, брат, в келье твоей, Полиевкт.

– Не больно хорошо, – криво усмехнулся.

– А что?

– Икон много.

Он, видимо, ждал удара от слов моих, и то мое оскорбленье доставило б монаху неизъяснимую боль и наслажденье: «Терзай, мол, мучь, а я вот – терплю!»

Но я сказал другое:

– Что ж иконы: коли веришь – держи, а я вот не верю – на што мне они, даром не надо.

Как лист на ветру, встрепенулся монах, радость пробилась в глазах:

– Это ты хорошо сказал, – похвалил он громко мои слова. Помолчал, махнул рукой и, в дверь уходя, еще раз повторил: – Оч-чень ты хорошо сказал: на что они тебе?

С тех пор Полиевкт был со мною ласков и прост в обращении. Он мне кое-что рассказал и о старых годах Афона, он мне поведал о том, как спутался разум монаший в этой нежданной диковинной жизни.

– Что же, и мы в свои годы жили, потрудились, – вел рассказ Полиевкт, – мы даром хлеб не ели, но вся та жизнь – с краев и до дна – была иная. А теперь живешь – не живешь, будто захожий путник в чужом дому… Вроде, оно выходит, муравейник здесь разорен, и на том месте сарай построен. Муравьи, что дым в облака – пропали. А десятка два жить тут осталось, в сарай сползли. Живут – не живут, и что им сарай пустой: сарай не муравейник. Так и мы – жизни той не воротишь, а в эту жизнь – чужие мы…

Много в миру чужого народу теперь живет. Съежился он, иззябся от крепких морозов жизни, темной пеленой глаза ему заволокло, куда идти – не видит и не знает.

Ну что же, так в мире испокон заведено: кто путь свой до предела изойдет – тому в беспутице туманной пропадать.

В Афоне народу мало. Тишина кругом – первобытная. Красота в горах – несравнимая, – такой красоты не встретишь нигде по берегу Черного моря. В Афоне, в центре совхоза, на площади – шегутится торговля: тут кооперативные лавки, тут и базарчик, торгующий ходкой снедью. Возле базара, у моря – лавчушка ютится в бывшей часовне, и в просветах стен, где черно от древних икон, гордо и бодро зовут за собой слова про абхазскую волю, про радостный труд, призывы читать «Зарю Востока», а рядом – смешная густая афиша, ее мастерили сплеча – афиша зовет на праздник:

«Состоицца буфэт… торгует лафка… Будит большая дикломация…»

Видимо, как диктовал себе в мыслях писака-горец, как шевелил словами, – так и врезал их в афишу, мало робея перед скучной грамматикой.

И вот подошло торжество. С гор собрался народ. В клубе шел туземный спектакль. Резвились на воле туземные игры. Медлительные, важные абхазцы чинно прохаживались берегом, толпились на базарной площади, толкались по аллеям. Женщин мало – почти не видать, – одеты в черное, словно в трауре. Абхазцы смуглы и стройны. Одеты в серые плотные рубашки, тонко, в рюмку стянуты ремнями, ремни повиты серебряным узором; штаны заправлены глухо в легкие сапожки, у других завиты в цветные обмотки. На головах искусно смотаны и за плечи ловко, легко перекинуты мохнатые серые башлыки. У пояса острый зоркий кинжал, за поясом черный зловещий револьвер. Гулянье сжалось на узких зеленых прудах, у самого берега моря; рассыпались малые кучки по склонам горы, в кипарисных аллеях, заползли по крутому шоссе, по тропинкам туда, где стоит монастырь, где гигантские тянутся ввысь корпуса для наезжих больных – это бывшие кельи-норы монашьи и жилье высоких особ, монастырских чинов.

Праздники любят бутыли вина, южные праздники любят вино в бочонках. Северный пьяница хмелен стаканами, горец ведром только щекочет свой хмель: горцу вино что крестьянину квас. И ныне, на празднестве, попито много, но хмель не берет, только в туманах пропали глаза. Негромкие кучки сидят по траве, под звон инструментов – и звонких и грустных, как горные речки, что путь пробивают в чащах, – горцы поют любимые песни. И песни те столь же прекрасны и стройны, как этот зеленый покров на горах, как этот сиреневый неба простор, как сам монастырь, белогривый красавец, что сказочным скоком мчался в горах и вдруг во мгновенье остыл в скаку и замер навеки над сонным бескрайним покоем. Тихо по склонам, тихо и в море – море сковал глубокий штиль.

Высохли хрустко на жарком морском берегу густые зеленые мхи – их со дна во время прибоя гонит на берег волна.

Высохли алые, черно-смолевые, желтые, белые камешки пляжа – их не достанет море, когда успокоит его в летаргической зыби тяжелый штиль. Тишь кругом. И говор людской, и горные песни, и спящее море в песне баючной – тонко звенят умирающим рокотом. На серебряную нежную морскую грудь, на тулупы зеленые вечных лесов, по горам, по влажному низовью – мягко и плавно, как птица в гнездо, опускаются в звонах и шелестах вечерние сумерки.

На заре, морозким холодком, любо взбираться на Иверскую гору. Иверская вышка – владычица кругом, царит она. над афонским простором.

Крут и труден путь – легок отдых на вершине. Иверскую вершину венчает древняя башня – седая старина от римских веков. Бродим мы в развалинах храма, щупаем, шарим замшелые стены, дышим далеким быльем, уходим памятью к тем временам, о которых остались одни вековые преданья. Вот и проталины серого камня – здесь крылись когда-то иконы, вот башня, где воины жили, подвал, где хранилось оружие, а вот – за стеклом – повалена груда костей. И над теми костями краткая запись:

Любовию просим Вас — Посмотрите вы на нас: Мы были как вы, И вы будете как мы.

Страница 13 из 14

Вам также может понравиться

Страница 1 из 28

Назад1228Далее