Павел Матвеевич Зайкин, член окружного суда, приезжает в дачный поселок, где сталкивается с семейными конфликтами, театральными репетициями и ощущает изоляцию и разобщённость.

Главный конфликт / проблема

Конфликт между личными убеждениями героя и семейными обязанностями

Ключевые идеи

Критика дачной жизни как бремени и каторги
Семейные конфликты и поиск взаимопонимания
Театральная деятельность как контраст к реальной жизни
Чувство изоляции и лишённости

Вывод

Книга приводит к осознанию чувства изоляции и разобщённости.

Кому полезна

Читатели, интересующиеся психологией семейных отношений
Любители русской классической литературы

Главные темы

Театральная деятельность
Семейные отношения
Изоляция

Персонажи

Павел Матвеевич Зайкин — Скептически относится к дачной жизни, испытывает семейные напряжения и чувство изоляции
Петя — Шестилетний мальчик, вырезает карты, вызывает конфликт, но позже проявляет слёзы
Надежда Степановна — Соблюдает семейные обязанности, привозит театральных гостей
Ольга Кирилловна — Сопровождает гостей, участвует в репетиции
Коромыслов — Участвует в репетиции
Смеркалов — Участвует в репетиции
Дачник в рыжих панталонах — Обсуждает дачную жизнь с Зайкиным

Цитаты

Каждый день изволите на дачу выезжать?
Папа, отчего это комары не спят ночью?

Сводка по автору из Wikidata

1860–1904. Антон Павлович Чехов. русский писатель, прозаик, драматург (1860—1904)

Читать онлайн

Страница 1 из 2

Антон Павлович Чехов Лишние люди

Седьмой час июньского вечера. От полустанка Хилково к дачному поселку плетется толпа только что вышедших из поезда дачников – всё больше отцы семейств, нагруженные кульками, портфелями и женскими картонками. Вид у всех утомленный, голодный и злой, точно не для них сияет солнце и зеленеет трава.

Плетется, между прочим, и Павел Матвеевич Зайкин, член окружного суда, высокий сутуловатый человек, в дешевой коломенке и с кокардой на полинялой фуражке. Он вспотел, красен и сумрачен.

– Каждый день изволите на дачу выезжать? – обращается к нему дачник в рыжих панталонах.

– Нет, не каждый, – угрюмо отвечает Зайкин. – Жена и сын живут тут постоянно, а я приезжаю раза два в неделю. Некогда каждый день ездить да и дорого.

– Это верно, что дорого, – вздыхают рыжие панталоны. – В городе до вокзала не пойдешь пешком, извозчик нужен, потом-с билет стоит сорок две копейки… газетку дорогой купишь, рюмку водки по слабости выпьешь. Всё это копеечный расход, пустяковый, а гляди – и наберется за лето рублей двести. Оно, конечно, лоно природы дороже стоит, не стану спорить-с… идиллия и прочее, но ведь при нашем чиновницком содержании, сами знаете, каждая копейка на счету. Потратишь неосторожно копеечку, а потом и не спишь всю ночь… Да-с… Я, милостивый государь, не имею чести знать вашего имени и отчества, получаю без малого две тысячи в год-с, состою в чине статского советника, а курю табак второго сорта и не имею лишнего рубля, дабы купить себе минеральной воды Виши, прописанной мне против печеночных камней.

– Вообще мерзко, – говорит Зайкин после некоторого молчания. – Я, сударь, держусь того мнения, что дачную жизнь выдумали черти да женщины. Чёртом в данном случае руководила злоба, а женщиной крайнее легкомыслие. Помилуйте, это не жизнь, а каторга, ад! Тут душно, жарко, дышать тяжело, а ты мыкаешься с места на место, как неприкаянный, и никак не найдешь себе приюта. Там, в городе, ни мебели, ни прислуги… всё на дачу увезли… питаешься чёрт знает чем, не пьешь чаю, потому что самовар поставить некому, не умываешься, а приедешь сюда, в это лоно природы, изволь идти пешком по пыли, по жаре… тьфу! Вы женаты?

– Да-с… Трое деток, – вздыхают рыжие панталоны.

– Вообще мерзко… Просто удивительно, как это мы еще живы.

Наконец дачники доходят до поселка. Зайкин прощается с рыжими панталонами и идет к себе на дачу. Дома застает он мертвую тишину. Слышно только, как жужжат комары да молит о помощи муха, попавшая на обед к пауку. Окна завешены кисейными занавесочками, сквозь которые краснеют блекнущие цветы герани. На деревянных, некрашеных стенах, около олеографий, дремлют мухи. В сенях, в кухне, в столовой – ни души. В комнате, которая в одно и то же время называется гостиной и залой, Зайкин застает своего сына, Петю, маленького, шестилетнего мальчика. Петя сидит за столом и, громко соня, вытянув нижнюю губу, вырезывает ножницами из карты бубнового валета.

– А, это ты, папа! – говорит он, не оборачиваясь. – Здравствуй!

– Здравствуй… А мать где?

– Мама? Она поехала с Ольгой Кирилловной на репетицию играть театр. Послезавтра у них будет представление. И меня возьмут… А ты пойдешь?

– Гм!.. Когда же она вернется?

– Она говорила, что вернется вечером.

– А где Наталья?

– Наталью взяла с собой мама, чтобы она помогала ей одеваться во время представления, а Акулина пошла в лес за грибами. Папа, отчего это, когда комары кусаются, то у них делаются животы красные?

– Не знаю… Оттого, что они сосут кровь. Стало быть, никого нет дома?

– Никого. Только я один дома.

Зайкин садится в кресло и минуту тупо глядит в окно.

– Кто же нам обедать подаст? – спрашивает он.

– Обедать сегодня не варили, папа! Мама думала, что ты сегодня не приедешь, и не велела варить обед. Она с Ольгой Кирилловной будет обедать на репетиции.

– Покорнейше благодарю, а ты же что ел?

– Я ел молоко. Для меня купили молока на шесть копеек. Папа, а зачем комары сосут кровь?

Зайкин вдруг чувствует, как что-то тяжелое подкатывает к его печени и начинает сосать ее. Ему становится так досадно, обидно и горько, что он тяжело дышит и дрожит; ему хочется вскочить, ударить о пол чем-нибудь тяжелым и разразиться бранью, но тут он вспоминает, что доктора строго запретили ему волноваться, встает и, насилуя себя, начинает насвистывать из «Гугенотов».

– Папа, ты умеешь представлять в театре? – слышит он голос Пети.

– Ах, не приставай ко мне с глупыми вопросами! – сердится Зайкин. – Пристал, как банный лист! Тебе уже шесть лет, а ты всё так же глуп, как и три года назад… Глупый, распущенный мальчишка! К чему, например, ты эти карты портишь? Как ты смеешь их портить?

– Эти карты не твои, – говорит Петя, оборачиваясь. – Мне Наталья их дала.

– Врешь! Врешь, дрянной мальчишка! – раздражается Зайкин всё более и более. – Ты всегда врешь! Высечь тебя нужно, свиненка этакого! Я тебе уши оборву!

Петя вскакивает, вытягивает шею и глядит в упор на красное, гневное лицо отца. Большие глаза его сначала мигают, потом заволакивают влагой, и лицо мальчика кривится.

– Да ты что бранишься? – визжит Петя. – Что ты ко мне пристал, дурак? Я никого не трогаю, не шалю, слушаюсь, а ты… сердишься! Ну, за что ты меня бранишь?

Мальчик говорит убедительно и так горько плачет, что Зайкину становится совестно.

«И правда, за что я к нему придираюсь?» – думает он.

– Ну, будет… будет, – говорит он, трогая мальчика за плечо. – Виноват, Петюха… прости. Ты у меня умница, славный, я тебя люблю.

Петя утирает рукавом глаза, садится со вздохом на прежнее место и начинает вырезывать даму. Зайкин идет к себе в кабинет. Он растягивается на диване и, подложив руки под голову, задумывается. Недавние слезы мальчика смягчили его гнев, и от печени мало-помалу отлегло. Чувствуются только утомление и голод.

– Папа! – слышит Зайкин за дверью. – Показать тебе мою насекомую коллекцию?

– Покажи.

Петя входит в кабинет и подает отцу длинный зеленый ящичек. Еще не поднося к уху, Зайкин слышит отчаянное жужжанье и царапанье лапок о стенки ящика. Подняв крышку, он видит множество бабочек, жуков, кузнечиков и мух, приколотых ко дну ящика булавками. Все, за исключением двух-трех бабочек, еще живы и шевелятся.

– А кузнечик всё еще жив! – удивляется Петя. – Вчера утром поймали его, а он до сих пор не умер!

– Кто это тебя научил прикалывать их? – спрашивает Зайкин.

– Ольга Кирилловна.

– Самоё бы Ольгу Кирилловну приколоть так! – говорит Зайкин с отвращением. – Унеси отсюда! Стыдно мучить животных!

«Боже, как он мерзко воспитывается», – думает он по уходе Пети.

Павел Матвеевич забыл уже про утомление и голод и думает только о судьбе своего мальчика. За окнами, между тем, дневной свет мало-помалу тускнет… Слышно, как дачники компаниями возвращаются с вечернего купанья. Кто-то останавливается около открытого окна столовой и кричит: «Грибков не желаете ли?» – кричит и, не получив ответа, шлепает босыми ногами дальше… Но вот, когда сумерки сгущаются до того, что герань за кисейной занавеской теряет свои очертания и в окно начинает потягивать свежестью вечера, дверь в сенях с шумом открывается и слышатся быстрые шаги, говор, смех…

Страница 1 из 2

Назад1 2 Далее