Загрузка...
В ущелье — обложка книги
Читать бесплатно онлайн

В ущелье

Автор Максим Горький
12+6 читателей
Дата написания1912-12-31
Язык книгиru
Язык оригинала0
Возрастное ограничение12+

Описание

В горном ущелье над рекой Сунжа строят рабочий барак, где плотники, сторожи и студент-путеец сталкиваются с трудностями и культурными различиями, а вечерний ужин и разговоры о России и войне создают напряжённую, но взаимопонимающую атмосферу.

Главный конфликт / проблема

Конфликт между рабочими и сторожами, вызванный культурными различиями и напряжённостью изоляции

Ключевые идеи

  • Труд и изоляция в горном ущелье
  • Конфликт и недоверие между рабочими и сторожами
  • Размышления о принадлежности и жизни в суровых условиях
  • Атмосфера природы и работы, влияющая на настроение персонажей

Вывод

Изоляция и труд создают особую атмосферу взаимопонимания и напряжения, подчёркивая сложность человеческих отношений в суровых условиях.

Кому полезна

  • Историки и исследователи железнодорожной истории
  • Читатели, интересующиеся социальными аспектами труда
  • Люди, изучающие культурные конфликты и взаимодействие в изолированных сообществах

Главные темы

  • Трудовые и социальные условия строительства железной дороги
  • Культурные различия между рабочими и сторожами
  • Изоляция и влияние природы на людей
  • Размышления о России, войне и принадлежности

Персонажи

  • Студент-путеец — Молодой, крикливый, пытается поддержать порядок и защитить барак от воров
  • Павел Иванович — Худой, подозрительный, не приветствует рабочих, показывает недовольство и скептицизм, обсуждает войну и жизнь
  • Вихрастый человек — Вихрастый, с казачьим лицом, участвует в охране барака
  • Старый плотник — Костлявый, почти к смерти одетый, наблюдает за работой и поёт
  • Василий — Обсуждает с другими о России, о принадлежности и о жизни в ущелье

Цитаты

  • Боже, боже, мой отец! Дал ты тяжкий мне венец!
  • Славно!

Сводка по автору из Wikidata

1868–1936. Алексей Максимович Пешков. русский писатель, прозаик, драматург (1868–1936)

Читать онлайн

Страница 2 из 8

- Не знаю. Другие, которые в сражениях бывали, говорят - страшно. Текинец - злой очень и - не даётся. Ну, я этого тоже не знаю, я всё в лезерве был, наша рота в самую штурму не ходила, а, лёжа на песочке, издаля пуцала. В лезерве - не страшно, а просто - тяжело очень. Там - сплошь песок, и - нельзя понять, из-за чего драка затеялась? Диви бы хорошая земля, ну, тогда, конечно, есть интерес отнять. А то - голым-голо! Рек тоже не полагается, а - жарища, и до смерти пить охота. Многие даже и помирали от жадьбы к воде. Растёт там, братец мой, вроде проса, называется - джугара, пища противная на вкус и обманная, - сколько хочешь ешь, сыт не будешь.

Рассказывает он нудно и бесцветно, с большими паузами, как будто ему тяжело вспоминать пережитое или он думает всегда не о том, что говорит. И, рассказывая, он никогда не смотрит в лицо собеседника - глаза его виновато опущены.

Тяжёлый, нездорово полный, он весь налит каким-то мутным недовольством, ленивым отрицанием.

- Это всё земли неудобные для жилья, - говорит он, оглядываясь вокруг, - это для безделья земли. Тут и делать ничего не охота, просто - живёшь разинув глаза, вроде пьяного. Жара. Духи-запахи, всё одно как аптека або лазарет...

В этой жаре он, как очарованный, бродит, кружится восьмой год.

- Ты бы шёл домой, в Рязань, - сказал я ему однажды.

- Ну, там делать мне тоже нечего осталось,- странно расставляя слова, сказал он сквозь зубы.

Я заметил его в Армавире, на станции, где он, багровый с натуги, дико вытаращив глаза, топал ногами, как лошадь, и, взвизгивая, орал на двух греков:

- Рёбра вырву с мясом!

Тощие, копчёные, лохматые греки, оба на одно лицо, испуганно оскаливая белые, острые зубы, уговаривали его:

- Зито грисите?

Он бил себя кулаком в грудь, как в барабан, не слушая их, кричал всё яростней:

- Вы - где живёте? В России? Кто вас кормит? Россия, сказано, матушка! А вы - что говорите?

Потом он стоял рядом с толстым седым жандармом в медалях и уныло жаловался ему:

- Все нас, земляк, ругают, а все лезут к нам, - греки эти, немцы, серба всякая! Живут, пыют-едят, а ругают! Ну - не досада?

Третий из нас был человек лет за тридцать, в казачьей фуражке и с казачьим вихром над левым ухом, круглолицый, большеносый, с тёмными усами на вздёрнутой губе. Когда суетливый студент подвёл его к нам и сказал: "Вот ещё этот с нами", - он взглянул на меня сквозь ресницы быстрым взглядом неуловимых глаз и сунул руки в карманы гурийских шаровар, с широкой мотнёй; а когда мы пошли, он, вынув левую руку, медленно провёл ею по тёмной щетине небритого лица и спросил звучно:

- Из России?

Ну, а то откуда? - недружелюбно молвил солдат.

Человек молча закрутил правый ус и спрятал руку. Широкоплечий, сложенный ладно, он был, видимо, очень силён; шагал широко и легко, как человек, привыкший одолевать большие расстояния, но ни котомки, ни узелка не было у него. Брезгливо вздёрнутая губа его и глаза, прикрытые ресницами, стесняли меня, настраивая подозрительно, почти враждебно.

Но в ущелье, идя впереди нас по каменной тропе, вдоль речки, он вдруг обернулся к нам и, кивнув головой на весёлую игру воды в реке, сказал:

- Сваха!

Солдат, приподняв белесые брови, подумал, поглядел вокруг, потом шепнул:

- Дурак!

А мне показалось, что человек сказал верно: эта бойкая, гибкая речка очень напомнила болтливую, весёлую бабёнку, которой нравится устраивать любовные дела, не только ради своих выгод, а больше для того, чтоб люди поскорей узнали великие радости любви, которыми она живёт не уставая и весело торопит всех приобщиться к ним.

Придя к бараку, человек с казачьим лицом снова поглядел на реку, на горы, в небо и всё одобрил сочным, круглым словом:

- Славно!

Солдат, сняв со спины тяжёлую котомку, выпрямился и спросил, упёршись руками в бока:

- Что - славно?

Тот посмотрел на широкую фигуру, обвешанную серыми лохмотьями, точно камень мохом, усмехнулся, говоря:

-А ты не видишь? Гора, в горе - дыра, - али плохо?

Он отошёл прочь, а солдат, глядя в спину ему, снова шепнул:

- Совсем дурак...

И громко, мрачно выговорил:

- Лихорадки, наверно, живут здесь здоровенные...

Под вечер две дородные бабы принесли плотникам ужин, шум работы тотчас оборвался, шорох леса и говор воды стали звучней.

Солдат, не торопясь и покрякивая, собрал большую кучу ветвей и щепы, зажёг небольшой костёр и, аккуратно прилаживая чайник над огнём, посоветовал мне:

- Ты бы тоже пособирал дров на ночь. Ночи здесь холодные, чёрные.

Собирая щепу, я наткнулся в камнях около барака на вихрастого человека: опёршись на локоть, поддерживая голову ладонью, он читал лежавший на земле большой лист крупно исписанной бумаги. Подняв на меня широко открытые глаза, он задумчиво и вопросительно взглянул в лицо мне, - один глаз у него был больше, другой - меньше.

Он, должно быть, понял, что интересует меня, улыбнулся, но я прошёл мимо его, смущённый этой улыбкой.

Около барака молча ужинали плотники, усевшись в два кружка, в каждом по женщине.

Ущелье зарастало мглою; становясь всё гуще и теплее, мгла размягчала склоны гор, камни как будто пухли, сливаясь в сплошную массу синеватой черноты; в глубине ущелье уже сплошь залилось ею, крутые склоны его оплыли и сомкнулись. Всё вокруг таяло, неуловимо быстро выравниваясь в единое-огромное.

Красные цветы тихонько гасят свой волнующий огонь; вместо них мягко вспыхнула вершина Карадага, осеянная багряной пылью заката, порозовела пена реки, но звон её примолк, льётся глуше, задумчивей, и онемел лес, спустившись ближе к воде.

Пьяные запахи стали крепче и слаще, сытно пахнет смолистым дымом костра.

Солдат, сидя на корточках перед маленьким огнём, поправляет угли под чайником.

- А где тот? Зови его... - тихо говорит он.

Я иду, как во сне. У барака кто-то вздохнул густо и певуче:

- Сколь велика сия дело...

Два женских голоса негромко и голодно тянут:

Тоску плоти смирю-у...

Тело духу покорю...

Душу вос-хва-лю-у...

Крепко плоть утолю...

Слова они выговаривают чётко и в конце каждого стиха медленно опускают куда-то во тьму, в землю, волчий звук:

- У-у...

Когда я позвал ужинать человека с вихром, он гибко вскочил на ноги, смял письмо, сунул его в боковой карман истёртого пиджака и сказал мне, улыбаясь:

- А я хотел к плотникам идти, - не дадут ли хлеба? Давно не ел...

И, подойдя к солдату, он повторил эти слова, как бы удивляясь их смыслу.

- Они - не дали бы! - убеждённо сказал солдат, развязывая котомку. Они нас не любят.

- Кого - нас?

- А вот - тебя, меня. Русских. Они вон поют про финики, - это значит, они - сехта, называемая менмониты...

- Просто - молокане, - сказал вихрастый, подсаживаясь к огню.

- Ну, хоть молокане, всё едино! Немецкая вера. Все они преданы немцу, а до нас - неприветливы.

Вихрастый взял краюху хлеба, отрезанную солдатом от каравая, луковицу, кусок сала и, оглядывая всё это добрыми глазами, взвешивая на ладони, говорил:

- У них тут недалеко, на Сунже, своя колонка, - был я там. Люди чёрствые, это верно. А русских здесь никто не любит и - за дело, плохой всё народ валится сюда из России...

- А ты откуда? - строго спросил солдат.

- Я? Положим - курский.

- Из России, значит!

- Ну, так что? Я себя хорошим человеком не считаю...

Страница 2 из 8

Вам также может понравиться

Страница 1 из 102

Назад12102Далее