Книга описывает внутренний мир Эбергайля, ожидающего казни, и его ментальную подготовку к смерти, исследуя границу между мысленным и реальным, а также влияние самовнушения на восприятие смерти.

Главный конфликт / проблема

Внутренний конфликт Эбергайля между страхом и желанием контролировать свою смерть, а также неопределённость того, что произойдёт в момент казни.

Ключевые идеи

Ментальная подготовка к казни как способ контроля над страхом
Влияние самовнушения и точного воображения на восприятие смерти
Размышления о том, что смерть может быть как физическим, так и ментальным событием

Вывод

Книга приводит к осознанию того, что смерть может быть как физическим, так и ментальным событием, и что восприятие играет решающую роль в её переживании.

Кому полезна

Интересующиеся психологией и философией смерти
Читатели, ищущие глубокие размышления о жизни и смерти
Люди, интересующиеся литературой о тюрьме и казнях

Главные темы

Взаимосвязь сознания и смерти
Ментальная подготовка к казни
Проблема реальности и иллюзии

Персонажи

Эбергайль — Человек, который тщательно мысленно готовится к своей смерти, исследуя каждый аспект казни и пытаясь контролировать страх через самовнушение
Коломб — Человек, который пытается понять, как мысли и восприятие влияют на смерть, задаёт вопросы Эбергайлю о преступлении и приговоре
Палач — Поднимает топор, но не наносит удар, после чего голова Эбергайля падает сама
Консейль — Обсуждает с Коломбом, была ли голова отрезана, и выражает сомнения
Начальник тюрьмы — Информирует Эбергайля о том, что казнь отменена, и пытается успокоить его

Цитаты

Его мозг в огне
Палач не ударил.

Сводка по автору из Wikidata

1880–1932. Александр Грин. российский и советский писатель и поэт (1880—1932)

Читать онлайн

Страница 2 из 2

Эбергайль кружился по камере, как пьяный, тыкаясь в стены. Он был полон мгновением, хотел думать о нем, но не мог, потому что внезапная слепота мысли - результат потрясения - сделала его счастливым животным. Бешеный восторг, подобно разливу, расправлял в его душе свой безбрежный круг, и Эбергайль тонул в нем. Наконец он ослабел той тихой радостной слабостью, какая известна детям, долго игравшим на воздухе, - до огней в доме и сумеречных звезд неба. И мысль вернулась к нему.

- Да! Ах! - сказал Эбергайль. - Славная, милая каторга! Я буду на каторге, буду жить! Как хорошо работать до изнурения! Хорошо также волочить ядро, чувствовать себя, свою ногу, живую! Замечательное ядро. Рай, а не каторга!

Снова загремел ключ, и Эбергайль встал с сияющими глазами. Он знал, что лезвие не опустится. С чувством внутреннего торжества притворился он, как мог, потрясенным, но покорным судьбе, исповедался, выслушал напутствие священника и сел в телегу. Шествие, сверкая обнаженными саблями, тронулось среди густой, азартной толпы к месту казни. Эбергайль слышал, как кричали: "Убийца!" и радостно повторял: "Убийца". Он ласково подмигнул кричавшим ругательства и погрузился в созерцание высоко поднятого, но не опущенного топора.

III

Взойдя на помост со связанными за спиной руками, Эбергайль важно и снисходительно осмотрел сцену тяжелой игры. Плаха в виде невысокого столба, окованного железными обручами, выглядела совсем не безобидно, и это, хотя не смутило Эбергайля, но поразило его совпадением с его собственным, точным представлением о ней, - в вопросе о шее и топоре. Возле плахи, на небольшой скамье, в раскрытом красном футляре блестел топор, и Эбергайль сразу узнал его. Это был тот самый топор полумесяцем, с круглой дубовой ручкой, который вчера утром невидимо рассек ему шею.

Эбергайль невольно снова соединил в уме три вещи: поверхность плахи, свою шею и острие, входящее в дерево сквозь шею; он убедился благодаря этому, что точное знание сложного в своем ужасе истязания осталось при нем. Тотчас же, с присущей ему живостью и неописуемой силой воображения создал он новое знание - знание отсутствия удара, и стал слушать чтение приговора, внимательно рассматривая палача в сюртуке, черных перчатках, цилиндре и черном галстуке.

Лицо палача, заурядное своей грубостью, ничем не выделившей бы его в простонародной толпе, влекло к себе взгляд Эбергайля; в лице этом, благодаря власти безнаказанно, при огромном стечении народа, днем, отрубить человеческую голову, была змеиная сила очарования.

За пустым пространством вкруг эшафота смотрела на Эбергайля тихо дышащая толпа.

Палач подошел к Эбергайлю, взял его за плечи, пригнул к плахе и громко сказал:

- Господин Эбергайль, положите вашу голову вот сюда, лицом вниз, сами же станьте на колени и не шевелитесь, потому что иначе я могу нанести неправильный, плоский удар.

Эбергайль стал так, как сказал палач, и, свесив подбородок за край плахи, невольно улыбнулся. Внизу, под его глазами, был шероховатый, свежий настил с небольшой щелью меж досок. Он слышал запах дерева и зелени.

Голос сзади сказал:

- Палач, совершайте казнь.

Не видя, Эбергайль знал уже, что в следующее мгновение топор поднят. Он ждал, когда ему прикажут встать. Но все молчали, и он продолжал стоять в своей неудобной позе минуту, другую, третью, ясно чувствуя течение времени. Молчание и неподвижность вокруг продолжались.

"Тогда ударит, - мертвея, подумал Эбергайль. - Меня обманули".

Страшная тоска остановила его хлопающее по ребрам сердце, и точное знание удара неудержимо озарило его. Он судорожно глотнул воздух, чувствуя, как, после пробежавшего по всему телу огненного вихря, шея его стремительно вытянулась и голова свесилась до помоста; затем умер.

Человек в перчатках, приподняв топор, услышал:

- Остановитесь, палач. Казнь отменяется.

Палач опустил топор к ногам. Через мгновение после этого голова Эбергайля, продолжавшего неподвижно стоять у плахи, отделилась от туловища и громко стукнула о помост под хлынувшей на нее из обрубка шеи, фыркающей, как насос, кровью.

* * *

- Палач ударил, - сказал Консейль.

Коломб внимательно пробежал еще раз газетную заметку о странной казни и взял фельетониста за пуговицу жилета.

- Палач не ударил. - Он поднял руку вверх, изображая движение топора. Топор остановился в воздухе вот так, и, после известных слов прокурора, описал дугу мимо головы преступника к ногам палача. Это продолжалось секунду.

- В таком случае...

- Голова упала сама.

- Оставьте мою пуговицу, - сердито сказал Консейль. - Теперь, действительно, будут спорить, сама или не сама упала голова Эбергайля. Но если вы оторвете пуговицу, я не стану утверждать, что она свалилась самостоятельно.

- Если бы пуговица думала об этом так упорно, как голова Эбергайля...

- Да, но вы академик.

- Оставим это, - сказал Коломб. - Очевидность часто говорит то, что хотят от нее слышать. Эбергайль - великий стигматик.

- Прекрасно! - проговорил, выходя из кофейни, через некоторое время, Консейль. - Я осрамлю вас завтра, Коломб, в газете, как восхитительного ученого! А, впрочем, - прибавил он, - не все ли равно - сама упала голова или ее отсекли? И что хуже - рубить или заставить человека самому себе оторвать голову? Во всяком случае, палач сел между двух стульев, и ему придется хорошо подумать об этом.

ПРИМЕЧАНИЯ

Загадка предвиденной смерти. Впервые - "Синий журнал", 1914, № 9.

Стигматик - здесь - самовнушитель, человек, способный самовнушением вызвать появление на теле стигм - язв, следов ударов и т.п.

Ю.Киркин

Страница 2 из 2

Назад 1 2Далее