Загрузка...

AI-разбор доступен после входа

Суть книги, пересказ, главный конфликт, ключевые идеи, вывод, кому полезна, главные темы, персонажи и цитаты можно получить после входа в BookRa.

auto_awesomeПолучить AI-разбор

О книге

«…Добродушный поэт дошел, после горького опыта жизни, до самого отчаянного скептицизма: ему представляется по временам, что Москвы нет… то есть она есть, но только в его воспоминаниях, – реального же бытия не имеет. Это убеждение так крепко в голове и сердце поэта, что уже ничем нельзя разрушить его… Напрасно вы станете ему показывать на народные гулянья, на пиры, сплетни, кремлевские стены, карты, Марьину рощу, визиты и другие принадлежности московской жизни: ничто на него не действует освежающим образом…»

Дата написания1857-12-31
Язык книгиru
Возрастное ограничение12+
Жанры
Темы
рецензии

Читать онлайн

Страница 2 из 3

Другая прекрасная сторона древнего московского быта, – до француза, – состояла в уважении к роду и вообще к старшим. Картины, рисуемые на эту тему г. М. Дмитриевым, поистине умилительны! Он вспоминает о своей молодости:

Просты сердцами мы были, как дети; а добрые старцы, Наши наставники, были у нас, как отцы, благосклонны; Но, как отцы, нас с собой не равняли, нам руку не жали! Мы уважали их, мы их любили, но и боялись! Нас не боялись зато старики: мы не судьи им были!

Мы начинаем проникаться сочувствием к жалобам г. М. Дмитриева. Как, в самом деле, не жалеть старцу о том времени, когда старики молодым руки не жали и когда молодые боялись стариков и не смели судить о них! И чем же заменилось все это? Бесчинством, непочтительностью к старшим и даже родным:

Нынче не то! Собираются, где веселее! Нет старших, Нет молодых; все равны, и слабеют семейные связи! Нужен – ему и почет; а не нужен – умри, и не вспомнят! Кто в сюртуке, кто во фраке; этот в пальто мешковатом; Тот, как француз, с бородой; а рядом – в звезде заслуженной!

Предмет, поистине достойный плачевнейшей элегии; только лучше было бы, если бы начало последнего стиха заменено было следующими словами: тот, как наш предок, с брадой… и пр.

Бывало, и праздники проводили иначе, и г. М. Дмитриева преследует на каждом шагу воспоминание о старинных порядках. Так – 24 июня 1846 года он сочинил внезапно элегию о том, что светлое воскресенье мы не так проводим, как следует. Элегия начинается так:

Вот замолчали уж ранних обеден прерывные звоны. К поздним торжественно, громко звонят, и народ пешеходов В храмы опять; а уж мы, лишь от ранних давно разговелись!.. и т. д.

Описание это так живо, что невольно подумаешь, что оно написано в самый день праздника; только 24 июня, подписанное внизу элегии, разочаровывает вас, напоминая, что пасха никогда не бывает в июне. Но зато тем большее удивление возбуждается в читателе к творческой фантазии г. М. Дмитриева, который, отвергнувши реальность нынешней Москвы, уже не хочет ограничивать себя никакими условиями пространства и времени.

Выхваляя прежнюю, прадедовскую Москву, г. М. Дмитриев замечает, что прадеды наши, бывало, только на третий день праздника ездили в гости, и то – к кому же?

К старшему в роде, потом к кумовьям да к родным попочетней.

Ныне вовсе не то: нет «наследственного почета к горю и опыту старших».

Кто ж заменил стариков? Кто взял в обществе власть над умами? Первый крикун без стыда или выходец родом безвестный! Что тут до связей семей, где иной рад забыть и о роде?

Нынче уж случается, что и отец ищет покровительства сына, – прибавляет г. М. Дмитриев, желая выразить всю великость современного развращения нравов. В самом деле – чего уж ждать от такого общества, где сын может опередить отца или племянник дядю в общественном значении! Плакать надо о таком обществе горючими слезами, как и делает г. Дмитриев.

Но этого недостаточно, что в Москве уж не находит ныне г. М. Дмитриев господ Фамусовых, говорящих:

Нет, я перед родней, где встретится, ползком… и пр.

Этого мало: поэт находит в современной Москве еще более тяжкое преступление – неуважение к поэтам, состоящее в том, что их признают людьми, а не чем-то высшим, как в старину. За такое вольнодумство поэт упрекает нынешнюю Москву в следующих кротких воспоминаниях о старине:

Музы тогда еще не были согнаны с холмов Парнаса; Феба и их имена призывались еще в песнопеньях! Жрец опасался их слух оскорбить неразумною песнью! Дар песнопенья был всеми уважен, как данный от бога; Люди считали поэта – высшим, чем прочие люди!

И все это прошло! Феба и муз имена не призываются более; песнопений не слышно, жрецы, музы исчезли и заменились простыми смертными, которые, хоть и имеют поэтический талант, но – увы! все-таки пьют, едят, спят и пр., как и все люди. Ужасно!

И наука теперь уж не такова, как прежде. Бывало, во храме науки, в торжественный день, по словам г. М. Дмитриева, —

Хор прогремит, и всходил Мерзляков на кафедру, и оду, Пышную оду громко читал иль похвальное слово!{ 5}

А теперь вместо пышных од читаются речи в прозе, да и те не имеют даже характера похвальных слов. Прежде еще г. Шевырев поддерживал храм науки, сочиняя и оды и панегирики; но теперь – о, роковой удар! – и его не стало!{ 6} Все заняты теперь существенными потребностями жизни, стремятся к положительным знаниям, к интересам действительности, или, говоря элегическим языком г.-М. Дмитриева:

Грубый житейский лишь быт устремляет их жадные очи!

А в прежнее время поэты, по уверению московского Гераклита, приближали людей к первобытному состоянию человека. Г-н Дмитриев восклицает даже в одной элегии:

Странная мысль мне пришла! Первобытный язык человека Не был ли мерный язык, обретенный поэтами снова?

Точно, странные мысли приходят иногда в голову г. М. Дмитриеву!

Но всего более огорчен поэт наш тем, что в нынешней Москве нет более сплетен. Чудною, задушевною грустью веет 37-я элегия: «Молва и сплетни»:

Добрая наша Москва! говорят, что на старости любишь Сплетни ты слушать, молву распускать… …Нет, то уж время прошло, и молва от тебя не исходит! Нет! ты на старости любишь только спросить да послушать!

Это всего печальнее, печальнее даже тех горестных обстоятельств, что купцы и поэты пьют и едят и что бородатые славянофилы, подобно французам, садятся в гостиной рядом с звездой заслуженной… Во всем можно утешиться, но нельзя довольно наплакаться о том, что прошло уж то время, когда Москва занималась сплетнями и распускала молву.

Впрочем, необходимо прибавить в заключение, что все сетования г. М. Дмитриева относятся к 1845–1847 годам. Он сам просит принять это во внимание, потому что, по его словам, «с тех пор, как писаны эти элегии, многое изменилось в Москве, особенно в убеждениях и направлении многих мнений». За убеждения и направление мы не можем ручаться; но по крайней мере относительно последнего предмета сожаления г. М. Дмитриева в Москве действительно произошла в недавнее время перемена решительная и несомненная. В прошлом году от Москвы исходила «Молва», и если в нынешнем она прекратилась, то, может быть, заменилась сплетнями.{ 7} Поэт может, значит, утешиться.

Страница 2 из 3

Вам также может понравиться

Страница 1 из 124

Назад12124Далее