Загрузка...

AI-разбор доступен после входа

Суть книги, пересказ, главный конфликт, ключевые идеи, вывод, кому полезна, главные темы, персонажи и цитаты можно получить после входа в BookRa.

auto_awesomeПолучить AI-разбор

О книге

В очерке «Великий трагик» описывается впечатление от игры выдающегося итальянского артиста Сальвини, который в середине XIX в. был еще мало известным.

Дата написания1858-12-31
Язык книгиru
Язык оригинала0
Возрастное ограничение12+
Жанры
зарубежная классиказарубежная литература о культуре и искусствекинематограф / театрлитература 19 векарусская классика

Читать онлайн

Страница 2 из 16

Но мое путешествие в Сиенну обращает меня к предмету моего рассказа... Дело в том, что с начала апреля я особенно хандрил - не только что вследствие влияния весны на нервы, но потому еще, что был один. Приятель мой Иван Иванович тоже уехал в Сиенну после святой недели. Другой мой приятель, несмотря на свое богатырское сложение, раскис до противности от тоски по отъезде любимого предмета и при каждом свидании терзал меня - Господи! что _влюбление_ может сделать даже из умного и порядочного человека маниловскими мечтами о мечте семейных радостей... и замучил совсем, заставляя раз по пяти при свидании аккомпанировать себе, когда он с искренним неистовством пел что-то такое из опер Донидзетти, в чем беспрерывно звучали слова: "Vedi im angelo, un angelo in Ciel" {"Я видел ангела, ангела в небесах" (итал.).} - это что-то было, коли хотите, вещь прелестная, равно как и одна весенняя серенада, сочинение флорентийского маэстро, аббата _Федериги_ (аббаты там нередко композиторы весьма страстные, по старой памяти), - и пел все это мой друг так хорошо, как поют соловьи в весеннюю пору, но от повторения все это приелось... Я жаждал Ивана Ивановича с его эксцентрическими движениями, едкой хандрой, "метеорскими" выходками и тонкими замечаниями - даже с его цинизмом, наконец, с его дикими, противными "_загулами_".

Я заметил вообще, что мы особенно жаждем того, что или скоро нам дается, или уж вовсе никогда не дастся, так что наша жажда есть или простое чутье собаки на трюфли, {12} или неугомонная работа червя, подтачивающего и без того уже гнилое дерево.

Иван Иванович дался мне очень скоро - стало быть, жажда моя была чутье пса.

В один прекрасный день - употребляя это казенное выражение вовсе не в казенном его смысле, ибо день в самом деле был прекрасный, - отобедавши в ближайшей от меня траттории {13} delle antiche Carozze, я решительно не знал, что с собою делать до самого вечера, когда я мох идти к одной прелестной до самых зрелых лет и впечатлительной - вероятно, до самой дряхлости - женщине; и такие экземпляры, надобно заметить, встречаются только между северными женщинами: да и туда как-то против обыкновения не манило. Разговор наш с нею принимал всегда такое серьезное, почти суровое направление, так искренно касался глубоких вопросов души и жизни, что мне не хотелось серьезного разговора - мной владели лень и апатия, из которой может вывести душу только новое впечатление, а уж никаким образом не анализ. Правда - и честь за это женщинам вообще, честь глубине и мягкости женской натуры - мне случалось выносить из бесед с моей доброй соотечественницей чувство светлое, примиряющее; но в самом светлом чувстве было что-то унылое, как свет сумерек, что-то похожее на затихшую боль, на усталое и готовое за что угодно ухватиться сомнение. Такого впечатления я не хотел - да и, во всяком случае, его надобно было ожидать до вечера, а было еще только четыре часа. Идти в монастырь Сан-Марко и отдаться всей душой великой религиозной поэме фресков _Беато_ Анджелико... Для этого надобно было быть способным хоть на минуту переселиться сердцем в ее пролог, в страстное упоение страдания, с которым его Доминик судорожно обнимает крест Распятого, - а способность переселяться в подобные миры

Лишь в лучшие мгновенья

Бытия слетает к нам... {15}

как сказал наш Беато Анджелико, Жуковский.

... Когда я вошел в свою комнату, куда решился возвратиться на время, она, с ее холодным мрамором каминов, окон и столов - в Италии нипочем ведь мрамор; вы его часто встретите там, где уж никак не ожидаете, - показалась мне еще унылее, еще серее, в противуположности с тем ярким весенним светом, который заливал половину площади del gran Duca. Бессмысленно прислонился я к окну и бессмысленно стал глядеть на мрачную и узкую улицу; явления были все известные: santo padre {святой отец, монах (итал.).} с кружкою и с закрытым лицом, немного покачиваясь справа налево, тянул с сильным горловым акцентом однообразную _литанию_, {16} испрашивая подаяния бедным, разносчик безжалостно-звонко, всей ужасной полнотою итальянского грудного крика орал: "Carciofi, carciofi". {"Артишоки, артишоки!" (итал.).} Проревел, наконец, трижды и ослик под грузом какой-то тяжести; прошли, громко рассуждая и размахивая руками, трое тосканских солдат, да какая-то растрепанная синьора густыми контральтовыми нотами обругала - или, как говорится у нас в Москве, обложила куплетами - засаленного и босого на одну ногу мальчишку... Во всех этих звуках было что-то такое полное и сильное, что бывает подчас совершенно _непереносно_ и для наших северных нервов... Мне не раз случалось чувствовать истинную злобу на разносчиков и торговцев Флоренции, на какое-то ужасное, зверское, разбойничье выражение лиц их, при беспощадном сиповато-грудном крике, - как в другие минуты случалось ценить и любить эту силу, мощь, порыв итальянской природы - разлитые всюду: в человеческом голосе, в реве осла, в стрекотанье итальянских кузнечиков, которые всегда мне казались задатками итальянских теноров, - ибо, право, у каждого итальянского кузнечика бычачья грудь _невыпевшегося_, но сильнейшего тенора Ремиджио Бертолини, которого слышал я целый осенний сезон... Но в этот день я бы не вынес и Ремиджио Бертолини, и кузнечиков: тем неприятнее действовали на меня звуки, несшиеся из улицы. Попробовал отойти от окна и приняться за чтение - как раз оказалось, что дело неподходящее... Глаза читали, а душа была далеко - где именно, и сама она не знала с точностью; а была далеко, в каких-то весенних снах, в тех легких и прозрачных снах отрочества, которых невозможность так тяжела в тридцать пять лет... На часах пробило пять. Вошла синьора Линда с кувшином горячей воды per il the, {для чаю (итал.).} ибо я и в Италии сохранил привычку пить три раза в день китайский напиток, от которого итальянцы, если вы его им предложите, отказываются со словами: Gratia, signore, non voglio purgar mi... {Благодарю, синьор, я не хочу слабительного (итал.).} На этот раз я сам отказался от чаю, ибо даже на меня, привыкшего, как москвич, к его употреблению, он стал сильно действовать весною, только не в том отношении, в каком боятся его итальянцы... Вместо того чтобы пить чай, я вдруг спросил синьору Линду: "Carissima signora, dite mi - avete un amante?" {"Дражайшая синьора, скажите мне - есть ли у вас возлюбленный?" (итал.).}

Линда, крошечное, добродушно-миленькое, хотя немножко рябенькое и значительно неопрятное существо, нимало не смутилась от моего вопроса и тотчас же отвечала с самою наивною радостью, как будто бы выиграла в тосканскую лотерею 300 пиастров:

- Si, signor!! {- Да, синьор!! (итал.).}

Право - что-то такое детски-радостное было в этом ответе, что... да что тут говорить - мне стало просто досадно.

Чтобы дать, однако, какую-нибудь приличную причину моему кому вопросу, я достал несколько пар затасканных перчаток "l'amante della signora". {"для возлюбленного синьоры" (итал.).}

"Signora" ушла в истинном восторге, - а я... опять остался один.

Страница 2 из 16

Назад123…16Далее