Читать бесплатно онлайн

Неизвестный Анненский

Автор Иннокентий Фёдорович Анненский

12+

personВсе книги автора

Удобнее читать в приложении

Читать в Telegram Читать в MAX Читать в VK Читать в WEB

menu_bookЧитать здесь

AI-разбор доступен после входа

Суть книги, пересказ, главный конфликт, ключевые идеи, вывод, кому полезна, главные темы, персонажи и цитаты можно получить после входа в BookRa.

auto_awesomeПолучить AI-разбор

О книге

«И. Ф. Анненский – поэт, переводчик, критик, филолог-классик, педагог. Наиболее плодотворными в творческом отношении для Анненского стали годы утверждения символизма на русской почве: в 1901 и 1902 годах вышли в свет две его лирические трагедии „Меланиппа-философ“ и „Царь Иксион“, в 1904 году – книга стихов „Тихие песни“. В конце 1906 года он опубликовал первый том своих переводов трагедий Еврипида („Театр Еврипида“. Т.1. СПб., 1906), а в 1906 и 1909 годах – собрание критических очерков („Книги отражений“)…»

Дата написания1908-12-31

Язык книгиru

Язык оригинала0

Возрастное ограничение12+

Жанры

критика

Читать онлайн

Страница 1 из 7

«Поэтические формы современной чувствительности»

Печатается по автографу: РГАЛИ. Ф.6. Оп.1. Ед. хр. 168. 14 лл.

Чувствительность нашего организма изменяется в такие большие периоды времени, что для вопросов литературной эволюции эти перемены безразличны. Мы отнюдь не более чутки, чем были тысячу лет тому назад. Но исторические условия видоизменили формы нашей чувствительности[1].

Жизнь усложнилась; темп ее сделался быстрый. Литературные, как и другие задержки действуют болезненно; вызывают скуку, истерики. Отсюда падение интереса к эпосу, историческому жанру и, если хотите, роману. Отсюда ослабление сценического интереса перед декоративным. Отсюда самое искание веры приобретает какой-то публичный, ораторский, почти декламационный характер[2]. Отсюда этот цинизм, который так любит философское обличье, громкие исповеди, истерики – и как смерти боится всего тихого <нрзб.> систематического.

Чувствительность остается та же. Изменяются формы, характер современной чувствительности. На нас перестает действовать цинизм. Но это происходит от того, что мы еще не изведали многих, чистых умственных наслаждений. Это не скептический, старый цинизм давних культурных переживаний[3]. Наш цинизм: все в жертву чувствительности, без рефлексии, вкуса, выбора средств: старина, кара, порнография, революция[4]; напугать, потрясти, поразить.

Мы должны напоминать о великих уроках наших учителей.

Из трех властительных имен, два принадлежат великим циникам. Достоевский и Толстой сделались циниками.

Нас давно отшатнуло от третьего[5]. Многое отшатнуло, но, может быть, более всего то, что в нем не было вовсе цинизма. Отшатнула Верх<овенского>[6] эстетическая застылость Милосской Венеры[7], Сикстинской мадонны[8], Ромео[9] и Юлии и т. д.; противное эстетическое старчество[10].

Стихотворения в прозе с их розами из табачной лавочки и воздухом, который напоминает парное молоко[11]. Ах, господа! Я пережил все это… я так глубоко пережил… Красота Тургенева не в том, где, может быть, видел он ее сам. И как она нам теперь нужна, о, как нужна! Красота Тургенева в том, что он отрицание цинизма.

Красота не сказанного. Он обладал этим высоким даром. Почему он это делал? Стыдливость мысли[12]. Уважение к человеку, его тайне. В Тургеневе было в высшей степени то мудрое недоумение, с которым умерла его спутница юродивого[13]. По отношению к тайне оно приобретало характер агностицизма[14]. Но формы стыдливости были весьма разнообразны. Иначе, напр<имер> в «Стучит»: «А, может то были и не разбойники?..»[15]; в «Кларе Милич», «Степном короле Лире»: «Тебя я не про…»[16].

Не надо навязывать своих чувств, торопиться с приговором, решением, тайной нельзя играть как кубарем[17].

Людей сближает иногда не столько разъясненная одинаковость, как молчаливое и гармонизируемое недоговоренностью, уважающее несогласие, различие. Тургенев обладал великой способностью открытых заключений. Несчастная[18] перешла в Клару Милич, но разве она ушла, когда схоронили Аратова?[ 19] <…>

Но нигде так ярко не проявляется мудрая стыдливость Тургенева, как в его отношениях к прошлому. Сквозь причуды и блажь старины и грехи крепостного вольтерианства[20] чувствуется благородный энтузиазм, рыцарская чувствительность бригадира.

Гуськов[21]… Классицизм Ник<андра> Пунина[22] и своеобразное усвоение энциклопедистов у отца Сусанны[23]. Тут еще и жалость, еще даже легкая насмешка над отцом Сусанны, но вместе с тем это прошлое продолжает жить своей особой, одинокой, таинственной, неотразимо-миражной на восходе в идеал жизнью, но не спускаясь до декоративной причуды нашего избалованного вкуса. <…>.

Не то теперь, не то еще недавно. Мы мало культурны в смысле старины <…>

Для Бунина старина жива, чтобы теперь пугать и волновать его ночью в разоренном доме своим гробом[24] – это цинизм. Сам Чехов изображает господ, точно слушает их из передней. Это у него чудаки, неврастеничные уроды, придаток к старому вишневому саду[25] <…>

Величайшая культура в мире держалась на скромности и на сознательности. <…>

Какая книга Достоевского наиболее привлекает критиков? «Бесы». Почему? Своей цинической маской. Надо было иметь измученность и злобу Достоевского <чтобы> себе дозволить и Кармазинова[26], и страшные карикатуры нечаевцев[27] <…>

Цинизм Анны Карениной, Крейцеровой Сонаты, Холстомера[28]. Цинизм Толстовского Евангелия[29] <…>

Как сказать, может быть, самая яркость, безусловность, сверхжизненная глубина этих двух писателей, демоничность их проникновений подстрекают нас на это часто неосторожное желание удивить, припечатать, озарить, встревожить, напугать, измучить. Легкое совершенство!.. <…>

Вяч. Иванов очарователен, высокомерен. Он призрачен и прост, даже элементарен среди пугающей громоздскости своих славянизмов. Он улыбается простодушно и даже чуть-чуть растерянно среди метафорических бездн или славя трофеи. В нем есть что-то глубоко наше, русское, необъяснимо, почти волшебно <…>

А Брюсов – этот пытливый, застегнутый, темный, этот сумасшедший техник; человек поражающий нас красотой своих достижений, но еще больше небрежностью, с которой он готов их оставить. Это не строитель, это скорее динамитчик своих же замыслов, божественный фокусник, который готовит универсальную колоду, чтобы одурачить весь мир и лишь немногим дать полюбоваться своей высокой, своей диковинной игрой. <…>

Для Вяч. Иванова слова – враги и великолепно воздвигаемые им трофеи. Брюсов видит в них ряды загадок. Он ищет шифра <…>.

Не торопитесь объяснять, давать советы – думайте, думайте – бога ради, думайте. Забудьте о поэтах, царях, пророках[30].

Будьте этим моллюском в раковине, который видит сон и которому не стыдно, что он ничего не знает о лежащем на нем океане.

Стыдливость – вот новый ресурс поэзии, искусства вообще. Мне кажется, о нем пора вспомнить. Что необходимо, чтобы достигнуть ее наибольшей меры? Находить новое, менять теперешнее, воскрешать старое. Мне кажется, что поворот уже есть, его можно найти в этой среде Чулкова, Гумилева, Кузмина[31].

Если не умеете писать так, чтобы было видно, что вы не все сказали, то лучше не писать совсем. Оставляйте в мысли.

Предвижу недоумение поэтов. Что Вы нам рекомендуете?

О стыдливость, тоже стыдливость. Особенно недоконченность. Недоуменное неудержимое наивное желание слиться с необъятным.

Я проснулся. Там за стеклами окна: Вся в движении немая белизна. Все, что ночью было тускло и черно, Белизною торжествующей полно. Шум шагов, щегольских шапок быстрый бег Только шорох… О, прекрасный юный снег Я иду к тебе, с тобою… дай же мне Утонуть в твоей бездонной белизне[32]

Все это простые обесцвеченные слова. Притушенные хореи – пляска первых снежинок <…>

Я не зову Вас разбивать ваши кифары, обрывать струны… Но не смейтесь и над прекрасным юным снегом, хотя нет, смейтесь, пожалуй, он все же останется прекрасным и новым[33] <…>

Страница 1 из 7

Назад1 2…7 Далее