Загрузка...

AI-разбор доступен после входа

Суть книги, пересказ, главный конфликт, ключевые идеи, вывод, кому полезна, главные темы, персонажи и цитаты можно получить после входа в BookRa.

auto_awesomeПолучить AI-разбор

О книге

«В своих „Русских ночах“ князь Владимир Одоевский, на заре „сороковых годов“, отмечал приближение новой эры русской жизни. Наступает „век смерти поэзии“ – горько жаловался он, – общество заражается грубым „материализмом“, в душе современного человека глохнут благие порывы. Исчезают стремления ко всему возвышенному и прекрасному, ко всему бескорыстному и благородному…»

Дата написания1900-12-31
Язык книгиru
Язык оригинала0
Возрастное ограничение12+

Читать онлайн

Страница 2 из 3

Интеллигент-разночинец предлагал свой кодекс верований и стремлений. Прошедший тяжелую школу борьбы за существование обязанный своим общественным возвышением исключительно своему труду и своей энергии, усилиям своего «подвижно» ума, он, естественно, провозгласил культ труда, энергии и разума; он, естественно, высказался за самое трезвое отношение к жизни; он признал гибельным для себя малейшие «уклонения в сторону» – малейшие иррациональные движения души, он предостерегал против обманчивых внушений непосредственного чувства, против увлечения хаотической игрой «бесполезных» порывов и поэтически вольного воображения. Он не задумывался даже принести в жертву идею альтруизма, считая ее одной из «иллюзий», заставляющих часто человека становиться на ложный путь, неверно оценивать факты текущей жизни: он объявил себя сторонником «разумного эгоизма». Для того, чтобы быть закаленным воином на арене жизненной борьбы, он требовал прежде всего душевной уравновешенности и цельности.

Новая «вера» и новая мораль были приняты; против «феодального» мировоззрения повелась усиленная атака. Интеллигенция не колебалась «неуравновешенным мечтательным натурам» противопоставить, в качестве идеала, представителей «новой» общественной группы, – она поспешила возложить свои надежды на практика-дельца, промышленника и купца: в промышленниках и купцах, в этих «новых людях», они видели воплощение активного творческого начала. Этого для нее было достаточно.

В встрече мягкого, избалованного ленью и барством, мечтателя-племянника с практическим дядей, – говорил Гончаров по поводу героев своей «Обыкновенной истории», – выразился намек на мотив, который едва начал тогда разыгрываться в самом бойком центре – в Петербурге. Мотив этот – слабое мерцание сознания необходимости труда, настоящего не рутинного и живого дела. В борьбе с всероссийским застоем.

Представитель этого мотив в обществе был дядя: он достиг значительного положения в службе… И, кроме того. Он сделался и заводчиком. Тогда, от 20-х до 40-х годов – это была смелая новизна.

В борьбе дяди с племянником отразилась и тогдашняя, только что начинавшаяся ломка странных понятий и нравов.

Фигура дяди – Петра Адуева. – этого «человека-машины», по замыслу автора повести, говорит лишь о «трезвом сознании необходимости дела, труда, знания». Вот почему «Обыкновенная история» появилась именно на страницах самого прогрессивного журнала: она отвечала общему настроению передовой интеллигенции. Тот же журнал, «Современник», несколько времени спустя. Поместил статью о «Петербургском купечестве», автор которой знакомил читателей с «неведомым» до тех пор уголком русского общества и открыто выражал свои симпатии к «новооткрытому» классу[3]. Тот же журнал, в каждой своей статье, проповедовал о необходимости трезвого взгляда на жизнь, труда, энергии и знания. Тот же журнал безбоязненно ставил на очередь вопрос о «разумном эгоизме» (в известной статье Искандера)…

Но Гончаров не стоял в самых передних рядах прогрессивной интеллигенции. В «Обыкновенной истории» он изложил самые смелые посылки своего миросозерцании. Дальше идеализации энергичного практического деятеля, дальше осуждения бездеятельности и мечтательности представителей «романтического» мировоззрения он не пошел. Впоследствии, он дважды возвращался к своему идеалу: дважды рисовал фигуры энергичных практиков: Штольц в «Обломове» и Тушин в «Обрыве» являются повторением общего типа; в их лице Гончаров снова лишь воплотил свои прежние мечты о труде, энергии и работе мысли. Он только, в их образах несколько смягчил резкие черты человека-»машины», не прибавил к его характеристике ничего существенно нового. Он только, в развитии повествования, отодвинул его несколько на второй план. В дальнейших своих произведениях он сосредоточил внимание, главным образом, на «неуравновешенных, мечтательных натурах». Радом с племянником Адуевым он поставил фигуру художника-дилетанта Райского, человека, в котором воображение вечно борет верх над логической работой мысли, который вечно отдается во власть стихийно рождающимся в его душе чувствам, вечно колеблется между самыми противоположными настроениями, который не может никогда создать ничего положительного и прочного. Такогоо же «романтика», как Александр Адуев и Райский, он вывел в лицо Обломова, человека с «чистой, как хрусталь, душой», с «чистым» сердцем, человека, которому «доступны наслаждения высоких помыслов», который «не чужд всеобщих человеческих скорбей», который плачет над людскими страданиями, но который бессилен вмещаться в практическую жизнь, который всего более любит уходить в себя и жить в созданном им мире», остается вечно рабом своей фантазии и стихийных настроений…

Происходивший из купеческой семьи, он с самого раннего детства росший в обстановке «патриархальной» дворянской культуры, затем попавший в бюрократические канцелярии и посвятивший значительную часть своей жизни однообразной деятельности, по натуре неподвижный, замкнутый, апатичный, живший уединенной жизнью, не терпевший шумного общества, не любивший сходиться с людьми, предпочитавший практической деятельности работу воображения, любивший уходить в созданный его воображением мир, целыми годами носивший в своей душе рождавшиеся и выраставшие образы – Гончаров, с одной стороны, не был сам боевой натурой. С другой стороны, не наблюдал несущуюся вокруг него жизнь во всем ее объеме, во всем разнообразии ее форм. Он сам, до известной степени, был загипнотизирован «застоем» жизни; он признавал, что жизнь его «грозила пустотой, сумерками, вечными буднями», что дни его жизни «сливались в одну утомительно-однообразную массу годов», что его преследовала скука «в шумном собрании, в приятельской беседе, за делом, за книгой. В спектакле»… Он, по собственным словам, наблюдал черты той «раздвоенности и неуравновешенности», которая характеризует племянника Адуева, Райского и Обломова, – в глубине собственного душевного мира.

И создавая образы Петра Адуева, Штольца и Тушина, он поступал лишь как теоретик, он воплощал в художественные формы лишь мечты того поколения интеллигенции, в которому он принадлежал. Вот почему эти образы в художественном отношении выходили неизменно бледнее нарисованных его гениальной кистью образов раздвоенных «романтиков». Вот почему, несмотря на свое теоретическое пристрастие к «энергичным практическим деятелям», он всегда в последнюю минуту, когда требовалось провести заключительные штрихи картины, он как бы в нерешительности останавливался перед прямолинейностью своих теоретических выводов. Он не проводил никогда этих заключительных штрихов. Напротив, он каждый раз в конце своего повествования несколько развенчивал нарисованные им «идеальные» образы. Так, Петр Адуев в минуту своего полного торжества, выигравший решительное сражение в борьбе с «мечтательным романтизмом», неожиданно должен несколько усомниться в непогрешимости своих взглядов и действий: его жена, которую, как он думал, удалось ему коренным образом перевоспитать, оказывается не в состоянии больше выносить брака, основанного на рассудочной любви. Так, Ольга, выйдя замуж за Штольца и наслаждаясь всеми благами «тихого», «гармонического» счастья, вдруг начинает ощущать по временам какую-то непонятную душевную тревогу, она становилась вдруг «скучна, равнодушна ко всему, в прекрасный, задумчивый вечер, или за колыбелью, даже среди ласк и речей мужа».

Страница 2 из 3

Вам также может понравиться

Страница 1 из 7

Назад127Далее