Автор критически оценивает современную постановку «Фауста» в Музыкальной Драме, указывая на потерю поэтической глубины, чрезмерный реализм и телесность, которые разрушают романтический сюжет и эмоциональный отклик.

Главный конфликт / проблема

Потеря поэтической и эмоциональной глубины в современной постановке «Фауста» из‑за чрезмерного реализма и телесности

Ключевые идеи

Театр нарушает правду жизни, превращая произведение в телесную мешанину.
Отсутствие поэзии и эмоциональной глубины приводит к потере смысла и красоты.

Вывод

Книга призывает театры вернуть правду и поэзию, не навязывая реализм и символизм, чтобы сохранить художественную силу произведения

Кому полезна

Театральные критики
Режиссеры
Актеры
Студенты театрального искусства
Любители классической литературы

Главные темы

Театральная критика
Проблемы современного театра
Потеря поэтической глубины

Персонажи

Фауст — Персонаж, чья роль в постановке оценивается как потерянная из-за телесности и реализма.
Мефистофель — В постановке он поёт из галереи, создавая ощущение чуждости и неприличия.
Маргарита — Её образ в постановке лишён поэзии и эмоциональной глубины, носит уродливый колпак.
Брокен — В постановке изображён маленьким и острощербатым, что делает его неприятным.
Валентин — Не брит и выглядит некрасиво, его смерть в постановке кажется искусственной.

Цитаты

Театр настойчиво забирается в непролазные дебри лжи и умерщвляет живые произведения.
Ни искры поэзии, ни намека на волнующую любовь и печаль.

Сводка по автору из Wikidata

1871–1919. 列昂尼德·尼古拉耶维奇·安德列耶夫. российский прозаик, драматург, публицист (1871—1919)

Читать онлайн

Страница 1 из 1

Леонид Николаевич Андреев «Фауст» в новой постановке

Крайне грустное впечатление произвел на меня «Фауст» в театре Музыкальной Драмы. В своих попытках дать на сцене правду жизни театр настойчиво забирается в непролазные дебри лжи и умерщвляет живые произведения. Оперу, в которой все по-оперному условно: музыка, окургуженный гетевский сюжет, либретто, оперу, которая ни малейшим образом не соответствует реальной действительности – театр с варварской жестокостью втиснул в узилище самого здорового и трезвого реализма. Но так как никакими силами, человеческими и даже божескими, нельзя сделать трезво реальным Мефистофеля, Брокен и ведьм, призрак Маргариты и превращение Фауста – то получилась унылейшая мешанина, призрак с паспортом, прописанным в таком-то участке Адмиралтейской части. То, что есть в опере романтического и душевного, доселе трогающего наивные сердца и удерживающего «Фауста» в репертуаре всех стран, – погибло бесследно под наплывом телесности и вещественности: ни искры поэзии, ни намека на волнующую любовь и печаль.

Зачем на Маргарите такой уродливый колпак? Быть может, исторически колпак и доказуем, но при чем здесь история… Маргарита и история! Почему Валентин давно не брит и так же очень некрасив? Почему заставили его умирать на дому – и бедный артист должен из-за кулис выкликать его предсмертные слова? Зачем в сцене проклятия Мефистофель поет откуда-то с галереи, и весь зал закатывает глаза, разыскивая его вверху, как неприятельский аэроплан? А Брокен сделан маленький и острощербатый, как гнилой зуб, и неприятно смотреть на полуголых ведьм, которые осторожно выгибаются и принимают балетные позы – с риском свалиться на пол и ушибиться. Это не цирк.

Всё обездушено, огрублено, принижено, местами точно измазано сажей, чтобы противней было. Недаром какой-то журналист усмотрел в этом «Фаусте» критику на немецкие зверства. Мечтательный и нежный вальс, под звуки которого встречаются Фауст и Маргарита и вспыхивает первая чистая любовь, вальс, который вспоминается ею в тюрьме, – волей театра огрублен до степени кабацкого пляса. Музыка что-то урчит, валятся табуреты, столы, и пьяные ландскнехты, танцующие женщины безобразно откидывают ноги. Скучно, ибо ложь: ведь сквозь душу Маргариты проходит вальс, и нужно дать то, что видела она, что грезилось ей, а не то, что было «в действительности», хотя бы действительность эта была удостоверена самым беспристрастным полицейским протоколом.

Декорации незначительны, порою излишне слащавы, порой грубоваты и плоски в своем дешевом реализме: Вальц в Большом Московском театре 20 лет тому назад писал не хуже. Апофеоз, где крупные ангелы, окрашенные спектром, как известные пасхальные выпуклые картинки, влекут на небо Маргариту, – мог бы своей роскошью умилить самоеда и даже обратить его в христианство, но для художественного театра просто неприличен. Но всего не перечислить. Главное же то, что нет правды и не будет, пока театр не перестанет насильничать над живыми формами произведений и не подчинит себя их художественной воле вместо того, чтобы им навязывать свою. Нельзя насильственно обращать ни в реализм, ни в символизм, ни во всякие другие веры.

Обидно за молодой, талантливый и энергичный театр, который, встав на неверный путь, так бесплодно расточает свои силы.