Загрузка...

AI-разбор доступен после входа

Суть книги, пересказ, главный конфликт, ключевые идеи, вывод, кому полезна, главные темы, персонажи и цитаты можно получить после входа в BookRa.

auto_awesomeПолучить AI-разбор

О книге

«…Петруша схоронил отца и дал клятву разыскать негодяев. Он больше года работал агентом розыска, исполосовал все горные склоны и ущелья, все хотелось попасть на след. И попал, – в ауле Чуй-Дан увидал он однажды красавца-жеребца. Дальше больше, – оказалось, что он принадлежит Ахмет-Бею, известному джигиту, конокраду, убийце, налетчику. Осторожно, медленно разузнавал все Петруша и, когда дело стало ясно, арестовал Ахмета, а с ним и соучастника, повел их горами, а там Ахмету собственноручно – не пулю, нет – кинжал всадил в грудь и был счастлив, что отомстил за покойника отца…»

Дата написания1923-12-31
Язык книгиru
Возрастное ограничение12+

Читать онлайн

Страница 2 из 3

– Жалованье мое, как знаете, 25 червончиков составляют. Да другие есть. И, кроме того, все есть. И лошадка есть, – хватит вам и покататься, и себя показать… А уж я-то, я-то, как любить да холить, беречь вас стану, мою голубушку, уж я-то!.. Полноте, не ездите вы к этому своему, – ну его там… Оставайтесь-ка, да подумайте… И родителям вашим бедным за моей спиной хорошо будет… Это тоже опять же статья…

Луша слушала слова его испуганная, растерянная, не знала как на них отозваться, что ему сказать в ответ. И сразу пропал далекий образ Петруши, – она ведь его не любила, а здесь такая сразу близкая складывалась и хорошая жизнь… Нет-нет, не надо, – гнала она искушенья, а между тем чувствовала, что уж милей стал ей после этих слов Павел Павлыч и нет ничего оскорбительного в словах его, даже наоборот… Она не дала ему никакого ответа ни в этот день, ни в следующий; о разговоре своем с Грошевым никому не сказала, а все думала, думала… Грошев теперь целые дни, после занятий, проводил с Лушей: провожал ее на лошади почти до самого дому, вечером шли в театр, гуляли…

И все эти ласковые, ласковые речи.

Увязанные корзинки стояли в углах, Арина Сергеевна уж не один раз спрашивала.

– Ну, когда надумала ехать-то, Луша?

– Да вот с работой пока, – лгала Луша, не глядя матери в лицо.

А та и думать ничего не думала. Всему верила, каждому слову.

И, наконец, Луша не пришла однажды домой ночевать. Арина Сергеевна полагала, что она пошла к какой-нибудь из подруг. Нет вторую ночь. На утро сынишку послала Арина Сергеевна к Луше на службу.

И Луша ответила:

– Не ожидайте, я с Павлом Павлычем жить стану.

Старики так и ахнули, – они знали Грошева за горчайшего пьяницу и буяна. Но что же, что же делать-то?

И Арина Сергеевна пошла навестить дочку на новом жилище. Пришла с вечера – Луша одна. Сидит и глаза в слезах.

– А сам-то где? – спросила.

– Не знаю, – говорит Луша и залилась, заплакала. – Пьет где-нибудь. Он теперь каждый день пьет… Так прямо с работы… А ночью вот приедет пьяный… Одну недельку посидел рядом со мной… Ах, мама, мама!..

И на груди у матери она разрыдалась в бурной истерике.

Осталась Арина Сергеевна ночевать, и вот часа в четыре слышит громкий стук: явился сам. Пальто распахнуто, шапка на затылке, слиплись глаза на пьяном обрюзглом лице, пеплом измазаны мясистые губы и заплевана борода. Изо всех карманов бутылки торчат.

Первым делом выхватил он их, брякнул на стол, закричал:

– Эй, Луша, подымайся!

Вышла Луша из спальни бледная, заплаканная:

– Что ты, Паша?..

– Пей, Лушка!..

– Да что ты, Паша, ты бы…

– Пей, Лушка… пей говорю!..

– Ты же знаешь – я не пью…

– Ах, не пьешь, сука?.. Выпить со мной не хочешь, а со студентами…

– Какими студентами?

– Знаю, знаю, все знаю… У… стерва, гадость этакая!..

– И он единым духом сшиб со стола все бутылки, а потом застучал кулачищами, стал грозить, и вдруг на диване увидел Арину Сергеевну:

– Ты што здесь?

Старушка промолчала, перепуганная, не знала что отвечать…

– А, мать? Знаю мать… Ну, здравствуй, мамаша, поди поцелуй меня…

– Павел Павлыч, вы бы спать…

– Ага, – заревел он, – и ты не хочешь?.. Поцеловать меня не хочешь?.. Так… Э-эх, сукины дети, – ударил он кулаком по залитому вином столу, усеянному осколками разбитых стаканов.

Руку распорол в кровь и, глянув на нее, распоротую, окровавленную, вдруг утих.

Луша сейчас же стала ему завязывать тряпкой, а Грошев все целовал, целовал ее в голову, пока не подвели его к дивану. Ткнулся одетый, быстро уснул, мерзко-пьяно расхрапелся.

– Что это, Лушенька? – с тревогой спросила Арина Сергеевна дочь, указывая на Пал Палыча…

– А это, мама, на именинах он… случайно… Это ничего… Вы не обижайтесь; когда трезвый, – он хороший.

Всю ночь не спала – проплакала Арина Сергеевна, плакала и Луша. Но не разговаривали больше. Обе молчали.

В другой раз как-то зашла Арина Сергеевна, а он ночью снова пьяный.

– Сашка, Сашка! – кричит девчонку-прислугу, – что у тебя, подлая, лампадка не зажжена?

Девчушка, было, за лампадку, а он стук ей по затылку. Выхватил лампадку от иконы, да плесь ей в лицо остатками масла.

– Живо, дрянь поганая!

И когда девочка налила, зажгла:

– Сашка, молись! – скомандовал он.

Девочка робко зашевелила пальцами по лбу, по плечам, по животу.

– Да не так, со слезой, гадина!

Девчушка растерялась окончательно, и смешно, так жалостно, зашмыгала носом…

– На колени! – ревел Грошев.

Девчушка кувырнулась на колени.

– В поклоны! Да крепче лбом по полу стучи, сука!

– Оставь, Павлуша, оставь! – подошла, было, Луша и взяла его за руку…

– Прочь, Лушка, прочь!.. А ну сама молиться! С Сашкой…

– Павлуша, подумай…

– Молиться! сейчас же! – бросился он на нее с кулаками.

Оробевшая бледная Луша задрожала вся, зашептала:

– Господи Исусе, господи Исусе…

Арина Сергеевна спряталась за шкаф, не показывалась, пока не уснул Грошев, растянувшись прямо на полу.

– Лушенька, что ты с таким зверем жить остаешься? Уйди от него, уйди! Загубит в конец он тебя, окаянный, – шептала мать рыдающей Луше… Уйди, что ты!..

– Как я, мама, уйду… Не могу я… Завтра вот встанет, заласкает меня, и все то, все прощу я ему. Привыкла уж, привязалась…

– Какой привыкла, слезы одни…

Это сейчас слезы, мама… А завтра я не буду… Он и прощенья во всем попросит. – Не буду, – говорит, – Луша, больше никогда, прости ты меня! – и сам заплачет. – Обидел я тебя…

– Ну и забуду все, прощу… И отец-то… куда я пойду… разве он примет теперь меня такую?

– Примет, Луша, примет, – плакала и Арина Сергеевна, – я поговорю с ним, примет.

Обе уснули в слезах, а на утро Грошев долго плакал у Луши в комнате и вышел почтительно смущенный к Арине Сергеевне, даже руку ей поцеловал. Только в этот же день снова не явился. А ночью так разбуйствовался, окна начал бить, весь двор поднял на ноги, с револьвером бегал за Лушей, грозился убить. Она выскочила на двор, а там хозяин Телятников:

– Я не могу, – говорит, – этого дольше выносить, всех детей перепугал ваш озорник, побегу за милицией.

И через пять минут действительно пришел милиционер, факты были все налицо, по комнатам валялась перебитая посуда, мебель разная, на кухне ведра, перекувырнутые кадушки, выбитые стекла, – все говорило о свежем буйстве.

Грошева увели, посадили. А на утро выпустили. Пришел домой, сел молча, слова Луше не сказал, только на диване все лежал с открытыми глазами. А потом поднялся к хозяину:

– Пошумел, – говорит, – Клим Климыч я ночью-то… Вы уж простите! Я слышал, на суд вы там хотите… Полноте-ка, Клим Климыч, пустое это, с кем греха не бывает. Я лучше – знаете что? – вам и забор-то пришлю починить сегодня, да вот и дети босые ходят у вас, – обувку сходим – купим…

Телятников жил бедно. Случай такой – одна удача. Никакому суду ничего он не передал, а Грошев сделал все так, как говорил.

Вскоре были именины Алексея Павлыча, Лушина отца. Позвали и Лушу с Грошевым, хотели в этот вечер замириться, да настоять, чтобы обвенчался он с Лушей. Сидели. Выпивали. О венчанье все еще не говорили, а так уж нализались все, что было, пожалуй, и не до разговоров серьезных:

– Играй, Степка! – командовал Грошев Степану Иванычу своему делопроизводителю, отличному гармонисту, которого везде возил за собой.

Страница 2 из 3

Вам также может понравиться

Страница 1 из 48

Назад1248Далее