Старый рыбак Гранька встречает своего сына Михаила, выросшего в Москве, и вместе они обсуждают разницу между деревенской и городской жизнью, приходя к пониманию, что истинные ценности остаются неизменными.

Главный конфликт / проблема

Разрыв между отцом и сыном, вызванный разницей в образе жизни и ценностях

Ключевые идеи

Простая жизнь рыбака в гармонии с природой
Влияние городской жизни на традиционные ценности
Сложные чувства отца к изменившемуся сыну

Вывод

Книга приводит к выводу, что истинные ценности семьи и природы остаются неизменными, несмотря на изменения в жизни

Кому полезна

Читатели, интересующиеся семейными отношениями и культурными различиями
Люди, ищущие смысл в простых, природных ценностях

Главные темы

Традиционная деревенская жизнь и её ценности
Влияние городской культуры на семейные отношения

Персонажи

Гранька — Старый, крепкий, с коричневой загоренной грудью, носит пестрядинную рубаху и короткие штаны. Верит в богов природы и живёт в гармонии с лесом.
Михаил — Взрослый мужчина в городском костюме, работающий в пивном складе. Он рассказывает о своей жизни в городе и о том, как изменился.
Агафьин — Старый человек, который привозит сына к отцу. Он помогает организовать встречу и участвует в беседе.

Цитаты

"Старик, вытащив из лодки сваленных в мешок щук и недружелюбно щурясь на дым"
"Жить буду у тебя, тятя"

Сводка по автору из Wikidata

1880–1932. Александр Грин. российский и советский писатель и поэт (1880—1932)

Читать онлайн

Страница 2 из 2

- Экое дело, - сказал он дребезжащим голосом, пихая ногой к огню полено, - ишь, старые змеи, объявился когда, да ты по совести - врешь или нет? - Он жестоко воззрился на Агафьина, но в лице мужика ясно отражался переполошивший всю деревню факт. - Да ты чего сел-то, - умиленно вскричал Гранька, - завести Дуньку в оглобли. Поехали, право, поехали, а?

Старик схватил лапти, висевшие на одном гвозде с распяленной для сушки шкурой гагары, стал мотать онучи, ухитрился в двух шагах потерять лапоть и, наступив на него, искать.

За мысом, мелькая в черных вершинах сосен и деловито крякая, неслись утки.

Агафьин смотрел на Граньку, силясь уразуметь, куда собрался старик, и, смекнув, что тот, не поняв его, рвется в деревню, сказал:

- Тут он, со мной приехал.

- Игде? - спросил Гранька, роняя лапоть.

- Палочку состругнуть пошел, тросточку. Скучая, полштоф вина выпили с ним.

Из леса, дымя папиросой, показался человек в городском костюме. Завидев мужиков, он пошел быстрее и через минуту, прищурившись, с улыбкой смотрел вплотную на старика Граньку.

- Вот и я, - сказал он, неловко обнимая отца.

Гранька, вытерев о штаны руки, прижал их к карманам сына и прослезился.

- Миш, а Миш, - бормотал он, - приехал, значит.

- А то как же... - громко, отступая, сказал Михаил. - Дай-ка я посмотрю на тебя, старик, - он обошел вокруг Граньки кругом, паясничая, подмигивая Агафьину, и стал серьезен. - Настоящие мощи, неистребимые. Как живешь?

- Маненько живу, мать-то померла, знаешь?

- Должно быть. Старуха была. - Михаил положил руку на плечо Граньке. Ну сядем.

Агафьин снял котелок и чайник, поставил на стол чашки и пестерек с сахаром. Отец с сыном сидели друг против друга.

Гранька не узнавал сына. От прежнего Мишки остались лишь вихор да веснушки; борода, усы, возмужалость, серый городской костюм делали сына чужим.

- Везде я был, - жуя сахар, рассказывал Михаил.

Агафьин не сводил с него крупных, восторженных глаз, твердя, в паузах, бойко и льстиво: - Ишь ты. Дела, брат, первый сорт. Эх куры - петушки.

- Был везде. Последние два года прожил в Москве; там и жена моя; женился. Поступил в пивной склад заведующим. Жалованье, квартира, отопление, керосин.

Он сломал крепкую, как железо, баранку, выпил налитый Агафьиным пузатый стаканчик водки, поддел пальцем из котелка щуренка и отсосал ему голову.

Сидел, двигал руками и говорил он просто, но не по-мужицки. Но и тону не задавал, а, видимо, вел себя - как привык. Рыбу он тоже ел пальцами, но как-то умелее. Гранька и Агафьин преувеличенно внимательно слушали его, тряся головами, поддакивая напряженно и счастливо. Он же, попивая из чайника дымный чай, расставив на столе локти, а под столом ноги, рассказывал историю хмурого и смекалистого парнюги, ставшего для деревни барином, "своим из чистых".

Взошла луна и стало еще светлее, мертвенный день без солнца остался над покоем озер. Уныло звенели комары; в земляной яме, треща красными искрами, дымились головни; у берега, разводя круги, плюхалась от щуки рыбная мелочь, а лесистые острова, холмы стали чернее, строже, глубже тянулись опрокинутые двойники их в чистую сталь озер. Озаренная луной, спала земля.

- Жить буду у тебя, тятя, - сказал вдруг Михаил. Мужики опустили блюдечки, раскрыв рты. - Вот так, хочу жить при тебе. Не прогонишь? - Он засмеялся и закурил папиросу, а Агафьин, подхватив уголек рукой, сунул ему. - С тем и приехал.

- Поди-ко, - сказал Гранька, - ублестишь тебя ноне.

- А что ты думаешь, - Михаил засмеялся. - Пора пришла, старик, нажился я. Действительно, вышел я в люди и все такое. Сперва пятьсот получал, теперь тысячу. Венская стоит мебель, граммофон купил дорогой, играет. Приказчики шапки ломают, а я им к праздничку на чаек даю. А какой смысл? Далее для чего мне работать, хозяину вперед забегать, на ломовых горло драть. Вышел я, верно, что говорить, человеком стал. А за каким с... с...м мне этим человеком по земле маяться? Собаке, брат, лучше. У меня собака есть, пуделек, ей блох чешут, ей-ей. Ну, - тоскливо мне, проку из меня настоящего мало, махнул к тебе, подрезвиться хочу, закис, и, видишь ли ты, пью, ей-богу... как пьют - в кабаках знают. Думаешь - вышел в люди - рай небесный. Вопросы появляются.

- Миш, а Миш, - забормотал Гранька, - ты не моги. Против своей жизни не моги.

- Михайло, - сказал Агафьин, хватая рукой бороду, - обскажи, на меркуны, слышь, на Москве из трубок глядят, господа не боятся.

Михаил рассеянно посмотрел на него, но уловил смысл вопроса.

- Это телескоп, - сказал он. - Смотрят, как звезды ходят.

- Вот то самое, - подхватил Агафьин.

- Ну, завтра поговорим, - сказал Михаил. - Положи меня, старик, дай вздохнуть.

Он осмотрелся. Ночевье не изменилось, камыш, вода и избушка были на старом месте.

Все трое легли спать на старых мешках, от которых еще пахло мукой. Агафьин подбросил сена, а Гранька вынес зипуны. Еще поговорили о земляках, рыбе, Москве. Наконец, Агафьин уснул, храпя во все горло. Старик и сын, словно по уговору, сели. Обоим не спалось в духоте ночи, впечатлений и дум.

- Да, буду здесь жить, - громко сказал Михайло. - Как ехал - мало об том думал. Приехал - вижу, место нашел себе. И спокойнее.

- Живи, - сказал Гранька, - рыбу ловить будем.

- И деньги есть.

- Утресь рачни посмотрим. Сколь тебе годов-то теперь, Миш?

- От твоих тридцать долой, только и есть.

Укладываясь, оба думали и заснули, подобрав ноги.

ПРИМЕЧАНИЯ

Гранька и его сын. Впервые - журнал "Неделя "Современного слова", 1913, № 260.

Пестрядинная - из грубой льняной или бумажной ткани, обычно домотканой.

Туес - берестяной короб.

Пестерек - здесь: кулек.

Ю.Киркин