Загрузка...
Олеся (cборник) — обложка книги
Читать бесплатно онлайн

Олеся (cборник)

Автор Александр Иванович Куприн
12+2006303 читателей
Дата написания1970-01-01
Язык книгиru
СерияРусская классика
Возрастное ограничение12+

Описание

Роман о жизни в отдалённой полесьской деревне, где иностранный писатель, охотник и учитель, сталкивается с местными обычаями, колдовством и любовными испытаниями, пытаясь защитить молодую женщину Олеся и сохранить память о ней.

Главный конфликт / проблема

Нарратор пытается защитить Олеся и старуху от местной власти, одновременно пытаясь понять и принять колдовские предсказания и свои чувства, сталкиваясь с конфликтами с Ярмолой и бабушкой Мануйлихой

Ключевые идеи

  • Трудности общения с местными и их непонимание чужих языков.
  • Проблемы обучения письму в условиях отдалённости.
  • Весна как символ обновления и новых начинаний
  • Встреча с Олеся и её колдовские способности
  • Тема судьбы и предсказаний
  • Конфликт с другом Ярмолой и изменение дружбы
  • Небольшое сообщество сталкивается с угрозой выселения из-за изменений в землевладении.
  • Нарратор пытается посредничать, используя дружеские связи и подарки.
  • Проблема власти и местных чиновников проявляется в личных отношениях и страхе.
  • Личное здоровье и эмоциональное состояние нарратора тесно связаны с событиями вокруг Олеся.
  • Возрождение любви после болезни и изоляции
  • Конфликт с бабушкой и социальные ограничения

Вывод

Книга приводит к осознанию того, что любовь и судьба подвержены влиянию внешних обстоятельств, а память о потерях остаётся живой и сильной.

Кому полезна

  • Читатели, интересующиеся русской литературой и историей Полесья
  • Любители мистических и психологических романов

Главные темы

  • Мистика и колдовство в полесьской культуре
  • Трудности общения и письменности в отдалённой деревне
  • Любовные и социальные испытания персонажей

Персонажи

  • Ванечка — Иностранный писатель, ищущий вдохновение в природе, живущий в лесу. Он сталкивается с трудностями общения, переживает болезнь, стремится к браку с Олесей, но испытывает тревогу и чувство вины за события с ней.
  • Олеся — Молодая женщина, живущая в лесу, умеющая гадать и демонстрировать колдовские трюки. Она направляет рассказчика к Ириновскому шляху, бывшая подруга, сейчас тревожная и отстранённая. Боясь церковных обрядов, считает себя «незаконной», переживает за здоровье Ванечки, сомневается в браке и ощущает необходимость покинуть деревню.
  • Ярмола — Пьяный, ленивый охотник, пытающийся научиться писать. Он предупреждает Ванечку о грозе и необходимости покинуть деревню.
  • Мануйлиха — Бывшая ведьма Мануйлиха, живущая в хате, не одобряет отношения героя и Олеси, часто конфликтует и пытается удержать их от совместной жизни. Она отказывается помогать, но после обмена монетой и картами даёт непонятные предсказания.
  • Бабушка (старуха) — Стареет, не так хорошо гадит, но всё ещё обладает некоторыми знаниями.
  • Иван Тимофеевич — Молодой человек, наблюдающий за природой и вступающий в контакт с Олесей и её бабушкой.
  • Евпсихий Африканович — Серьёзный чиновник, который требует водки и пытается отобрать землю.

Цитаты

  • "Гай буг" – приветствие, которое звучит в деревне.
  • "Ведьмака – это колдунья" – ответ Ярмолы, когда рассказчик спрашивает о ведьме.
  • Не бойтесь, живы останетесь.
  • Воробьи, стаями обсыпавшие придорожные ветлы, кричали так громко и возбужденно, что ничего нельзя было расслышать за их криком.
  • «Чего ты фордыбачишься, дурочка! Тебе дело говорят, а ты нос дерешь.»
  • «У меня бла бла… Я отремонтировал ружье, и теперь я могу дать его тебе.»
  • «Трефовая дама – я, это со мной будет несчастье…»
  • «Люблю, Олеся. Давно люблю и крепко люблю. Но… не целуй меня больше…»
  • Ой вышло вийско турецкое, Як та черная хмара…
  • Бабка, – сказал он своим тихим голосом, в котором слышалось беспокойство. – Паныч, треба вам отсюда уезжать…

Сводка по автору из Wikidata

1870–1938. Александр Иванович Куприн. русский писатель (1870—1938)

Читать онлайн

Страница 1 из 22

А. И. Куприн Олеся

I

Мой слуга, повар и спутник по охоте – полесовщик Ярмола вошел в комнату, согнувшись под вязанкой дров, сбросил ее с грохотом на пол и подышал на замерзшие пальцы.

– У, какой ветер, паныч, на дворе, – сказал он, садясь на корточки перед заслонкой. – Нужно хорошо в грубке протопить. Позвольте запалочку, паныч.

– Значит, завтра на зайцев не пойдем, а? Как ты думаешь, Ярмола?

– Нет… не можно… слышите, какая завируха. Заяц теперь лежит и – а ни мур-мур… Завтра и одного следа не увидите.

Судьба забросила меня на целых шесть месяцев в глухую деревушку Волынской губернии, на окраину Полесья, и охота была единственным моим занятием и удовольствием. Признаюсь, в то время, когда мне предложили ехать в деревню, я вовсе не думал так нестерпимо скучать. Я поехал даже с радостью. «Полесье… глушь… лоно природы… простые нравы… первобытные натуры, – думал я, сидя в вагоне, – совсем незнакомый мне народ, со странными обычаями, своеобразным языком… и уж, наверно, какое множество поэтических легенд, преданий и песен!» А я в то время (рассказывать, так все рассказывать) уж успел тиснуть в одной маленькой газетке рассказ с двумя убийствами и одним самоубийством и знал теоретически, что для писателей полезно наблюдать нравы.

Но… или перебродские крестьяне отличались какою-то особенной, упорной несообщительностью, или я не умел взяться за дело, – отношения мои с ними ограничивались только тем, что, увидев меня, они еще издали снимали шапки, а поравнявшись со мной, угрюмо произносили: «Гай буг», что должно было обозначать «Помогай бог». Когда же я пробовал с ними разговориться, то они глядели на меня с удивлением, отказывались понимать самые простые вопросы и все порывались целовать у меня руки – старый обычай, оставшийся от польского крепостничества.

Книжки, какие у меня были, я все очень скоро перечитал. От скуки – хотя это сначала казалось мне неприятным – я сделал попытку познакомиться с местной интеллигенцией в лице ксендза, жившего за пятнадцать верст, находившегося при нем «пана органиста», местного урядника и конторщика соседнего имения из отставных унтер-офицеров, но ничего из этого не вышло.

Потом я пробовал заняться лечением перебродских жителей. В моем распоряжении были: касторовое масло, карболка, борная кислота, йод. Но тут, помимо моих скудных сведений, я наткнулся на полную невозможность ставить диагнозы, потому что признаки болезни у всех моих пациентов были всегда одни и те же: «в сере́́дине болит» и «ни есть, ни пить не можу».

Приходит, например, ко мне старая баба. Вытерев со смущенным видом нос указательным пальцем правой руки, она достает из-за пазухи пару яиц, причем на секунду я вижу ее коричневую кожу, и кладет их на стол. Затем она начинает ловить мои руки, чтобы запечатлеть на них поцелуй. Я прячу руки и убеждаю старуху: «Да полно, бабка… оставь… я не поп… мне это не полагается… Что у тебя болит?»

– В сере́́дине у меня болит, панычу, в самой что ни на есть сере́́дине, так что даже ни пить, ни есть не можу.

– Давно это у тебя сделалось?

– А я знаю? – отвечает она также вопросом. – Так и печет и печет. Ни пить, ни есть не можу.

И сколько я не бьюсь, более определенных признаков болезни не находится.

– Да вы не беспокойтесь, – посоветовал мне однажды конторщик из унтеров, – сами вылечатся. Присохнет, как на собаке. Я, доложу вам, только одно лекарство употребляю – нашатырь. Приходит ко мне мужик. «Что тебе?» – «Я, говорит, больной»… Сейчас же ему под нос склянку нашатырного спирту. «Нюхай!» Нюхает… «Нюхай еще… сильнее!..» Нюхает… «Что, легче?» – «Як будто полегшало…» – «Ну, так и ступай с богом».

К тому же мне претило это целование рук (а иные так прямо падали в ноги и изо всех сил стремились облобызать мои сапоги). Здесь сказывалось вовсе не движение признательного сердца, а просто омерзительная привычка, привитая веками рабства и насилия. И я только удивлялся тому же самому конторщику из унтеров и уряднику, глядя, с какой невозмутимой важностью суют они в губы мужикам свои огромные красные лапы…

Мне оставалась только охота. Но в конце января наступила такая погода, что и охотиться стало невозможно. Каждый день дул страшный ветер, а за ночь на снегу образовывался твердый, льдистый слой наста, по которому заяц пробегал, не оставляя следов. Сидя взаперти и прислушиваясь к вою ветра, я тосковал страшно. Понятно, я ухватился с жадностью за такое невинное развлечение, как обучение грамоте полесовщика Ярмолы.

Началось это, впрочем, довольно оригинально. Я однажды писал письмо и вдруг почувствовал, что кто-то стоит за моей спиной. Обернувшись, я увидел Ярмолу, подошедшего, как и всегда, беззвучно в своих мягких лаптях.

– Что тебе, Ярмола? – спросил я.

– Да вот дивлюсь, как вы пишете. Вот бы мне так… Нет, нет… не так, как вы, – смущенно заторопился он, видя, что я улыбаюсь… – Мне бы только мое фамилие…

– Зачем это тебе? – удивился я… (Надо заметить, что Ярмола считается самым бедным и самым ленивым мужиком во всем Переброде; жалованье и свой крестьянский заработок он пропивает; таких плохих волов, как у него, нет нигде в окрестности. По моему мнению, ему-то уж ни в каком случае не могло понадобиться знание грамоты.) Я еще раз спросил с сомнением: – Для чего же тебе надо уметь писать фамилию?

– А видите, какое дело, паныч, – ответил Ярмола необыкновенно мягко, – ни одного грамотного нет у нас в деревне. Когда гумагу какую нужно подписать, или в волости дело, или что… никто не может… Староста печать только кладет, а сам не знает, что в ней напечатано… То хорошо было бы для всех, если бы кто умел расписаться.

Такая заботливость Ярмолы – заведомого браконьера, беспечного бродяги, с мнением которого никогда даже не подумал бы считаться сельский сход, – такая заботливость его об общественном интересе родного села почему-то растрогала меня. Я сам предложил давать ему уроки. И что же это была за тяжкая работа – все мои попытки выучить его сознательному чтению и письму! Ярмола, знавший в совершенстве каждую тропинку своего леса, чуть ли не каждое дерево, умевший ориентироваться днем и ночью в каком угодно месте, различавший по следам всех окрестных волков, зайцев и лисиц – этот самый Ярмола никак не мог представить себе, почему, например, буквы «м» и «а» вместе составляют «ма». Обыкновенно над такой задачей он мучительно раздумывал минут десять, а то и больше, причем его смуглое худое лицо с впалыми черными глазами, все ушедшее в жесткую черную бороду и большие усы, выражало крайнюю степень умственного напряжения.

– Ну скажи, Ярмола, – «ма». Просто только скажи – «ма», – приставал я к нему. – Не гляди на бумагу, гляди на меня, вот так. Ну, говори – «ма»…

Тогда Ярмола глубоко вздыхал, клал на стол указку и произносил грустно и решительно:

– Нет… не могу…

– Как же не можешь? Это же ведь так легко. Скажи просто-напросто – «ма», вот как я говорю.

– Нет… не могу, паныч… забыл…

Все методы, приемы и сравнения разбивались об эту чудовищную непонятливость. Но стремление Ярмолы к просвещению вовсе не ослабевало.

Страница 1 из 22

Назад1222Далее

Вам также может понравиться

Страница 1 из 27

Назад1227Далее