Читать бесплатно онлайн

Шестое чувство

Автор Александр Иванович Куприн

12+

personВсе книги автора

Удобнее читать в приложении

Читать в Telegram Читать в MAX Читать в VK Читать в WEB

menu_bookЧитать здесь

Дата написания1933-12-31

Язык книгиru

Язык оригинала0

Возрастное ограничение12+

Жанры

литература 20 века русская классика

Темы

рассказы

Описание

Книга описывает момент преферанса, внезапный обыск, арест автора, допрос в Совдепе и размышления о шестом чувстве родины.

Главный конфликт / проблема

Внезапный обыск и арест автора, конфликт с властью

Ключевые идеи

Политический контекст и опасность для писателя в 1918 году.
Проблема идентичности и понятие шестого чувства – родины.

Вывод

Книга приводит к осознанию того, как личные переживания и политические обстоятельства переплетаются, оставляя ощущение тревоги и поиска смысла

Кому полезна

Люди, интересующиеся историей России и политикой
Читатели, ищущие глубокие размышления о родине и личной идентичности

Главные темы

Политический арест
Понятие шестого чувства

Персонажи

Александр Куприн — Сидит за преферансом, затем арестован, проходит допросы и размышляет о шестом чувстве.
Однорукий комиссар — Объявляет обыск, берёт документы и отправляет Куприна в Совдеп.
Следователь Самойлов — Ведёт допрос о статье Куприна, задаёт вопросы о политических взглядах.
Моряк Семенов‑Ольшанский — Обсуждает понятие шестого чувства и родины с Куприном.
Отец Евдоким — Получает шесть без козыря, становится объектом напряжения во время игры.
Латыш — Сопровождает комиссара, участвует в обыске и транспортировке.

Цитаты

Тут-то Менделеева и передернуло!
Шестое чувство – это родина, и она не поддаётся описанию.

Сводка по автору из Wikidata

1870–1938. Александр Иванович Куприн. русский писатель (1870—1938)

Читать онлайн

Страница 7 из 8

Матрос сказал искренно и с оттенком печали:

- Но вот, нет и нет у меня этого чувства. Вероятно, я уж так и появился на свет уродом, как бывают слепые и немые от рождения.

- А может быть, у вас просто притупилось это чувство от частых размышлений об "Интернационале".

- Может быть, - сказал он серьезно.

- А вот мы уже и пришли. Не хотите ли зайти к нам в дежурную. Граммофон послушайте.

- Ну, нет, эту машину я терпеть не могу и уже наслушался ее досыта. А вот не найдется ли у вас какой-нибудь книжки? Предчувствую, что долго не засну в эту ночь. Растревожил меня ваш следователь.

- Пожалуйста. У нас есть маленькая библиотечка. Книги очень хорошие: Маркс, Энгельс, Каутский...

- О, нет, спасибо. Эти сочинения не по мне. Слишком умно. Мне что-нибудь попроще.

- Так не могу же я вам предложить такую вещь, как Робинзон, например.

- Ах, голубчик, эту-то самую книжицу мне и надо. Какая прелесть. Я ее, пожалуй, лет уж десять не перечитывал.

Он уныло покачал своей сплюснутой головой.

- Что ж! Ваше дело. А то, право, взяли бы хоть Либкнехта. Он полегче будет. Ужасно мне обидно, товарищ К., что вы от нашего лагеря сторонитесь. Мимо какого великого дела проходите. Работали бы с нами заодно. И честь вам бы была и слава.

- Что поделаешь! Не могу. Этой самой родиной болен. Не по пути нам.

- Та-ак. Ну, входите в нашу хату. Милости просим.

Матросы сидели вокруг ревущего граммофона, курили и грызли подсолнухи. На мой полупоклон они кивнули головами и больше уже не обращали на меня внимания.

Из учтивости прослушал я со скукой несколько пластинок и хотел уже уходить, как поставили новый номер и из широкоразвернутой медной трубы полился стройный, тягучий, нежно-носовой, давно знакомый мне, но позабытый многоголосый мотив. Чем дальше развертывалась несложная, но захватывающая милая мелодия, тем ближе и слаще и знакомее она для меня становилась. Но вспомнить, где я ее слышал, мне все еще не удавалось.

Наконец, граммофон закозлил, заикал и остановился. Матросы стали догадываться:

- Может быть, это варган, - говорил один, - я вот такой однажды в трактире слышал.

- А может, эхто вовсе волынка.

- Не похоже. Эхто, должно быть, не играют, а поют. Какие-нибудь староверы поют...

Я вдруг вспомнил и сказал:

- Не играют и не поют. А это дудят владимирские рожечники. Поглядите на пластинке, наверное, есть надпись.

Оказалось, что я не ошибся. Надпись там гласила "Владимирские рожечники". Никто изо всей компании во Владимирской губернии не бывал и рожечников не слышал, и мне пришлось о них рассказывать.

Я тогда, лет двадцать тому назад, обмерял лесные площадки в некоторых волостях Меленковского уезда Владимирской губернии. Народ во всей губернии здоровый, крепкий и состоятельный. Большинство о крепостном праве и не слышали, происходили от государственных крестьян. Мужики редко дома бывали. Работали по городам, больше плотниками и мукомолами, а также сады арендовали. Деревни их были богатые. Рогатого скота множество, да не только ярославского, но и холмогорского, и даже симментальского. Выпасы огромнейшие. Заливные и пойменные луга. И сено у них было замечательнейшее. Про свое сено меленковские так хвастались: "Кабы наше сено, да с сахаром, так и попадья бы ела".

Каждая деревня сколько скота-то выгоняла? Голов триста, четыреста, а то и пятьсот! Деревни огромные были, многолюдные. Довольно того сказать, что наемный пастух от общества, в среднем, по более пятисот целковых за лето получал. Жалование прямо министерское! Расходы у него были только на собаку, да на подпаска, да на коровьи лекарства. Харчился же он дарма: в каждой избе по очереди.

Летние дни ужас какие долгие. Волки летом телят не режут, боятся людей потому, что на полях круглый день работа; к ночи же скот в хлева загоняют. Что им, пастухам, целый день от скуки делать? Вот и плетут они лапти. Где березового лыка надерут грубого, а где попадется и липовое; оно куда мягче и на ходу ногу веселит. На разные способы ухитрялись ковырять кочедыком, но хитрее плетения не было, чем мордовское. Недаром даже такая поговорка составилась про людей, которые сами себе на уме: "прост-то ты, милый, прост, а только простота твоя, как мордовский лапоть, о восьми концах".

А еще пастухи, от нечего делать, собирали на дорогах всякие разные ходячие напевы для своих дудок. Ох, на проезжей дороге чего только не наслушаешься! Идет солдат отставной на родину - поет. Ямщик продольный катит - поет. Цыганский табор тащится - и там песня. Ребята деревенские вернутся к осени из Москвы или Питера - опять новые песни. Прежде ведь вся Русь бродила и пела... А у пастухов уши-то привычные, захватистые. Всю жизнь пасут они на широких просторах. Им не в труд, а в удовольствие новый напев поймать. Были и такие молодцы, что сочиняли песни от себя, да еще умудрялись играть их на два, а то иногда и на три голоса: инструменты у них были - самый тонкий и чистый свирель; погуще и попечальнее жалейка, потом еще дудка, а самый главный рожок: из коровьего пустого рога его мастерили, и бывали они разной величины и разных ладов. Иной уж надо было называть не рожком, а рогом.

На обширных смежных пастбищах, случалось, встречались пастух с пастухом и давай играть друг перед другом на разные голоса. Коровы обступят их, смотрят черными мокрыми глазами, а потом давай разбредаться мало-помалу вширь, пока пастух не выпалит из пастушеского кнута и не закричит звонко: аря! аррря! А собаки давай коров за ноги кусать, только никогда чужую не тронет, а непременно свою норовит попугать. Так и сведут свой скот опять в кучу.

Начинали пастухи свою работу после Юрьева дня, в конце апреля, а кончали осенью после Покрова. Тогда и расчет получали: от полтинника до рубля за голову. Куда они потом девались, в каких щелях зимовали, кажется, никто не знал.

Но был у них один почтенный старый обычай: окончив пастьбу, надо было прежде, чем разбрестись по домам, обязательно завернуть в богатое и большое село Меленковского уезда - Сербово в положенный пастушеский день, в который искони веков, год за годом, происходили состязания между искусниками играть на рожках и жалейках.

Я и сам видел этот праздник. Очень занятно!

Воскресенье. Ясный холодноватый денек, небо тоже холодное, синее, без единого облачка. В полях тихо и пусто, все выкошено, сжато, свезено в амбары. Белые паутинки, "бабье лето", плывут в воздухе. Боком-боком бежит и крутится "перекати-поле". Тишина...

Послал Бог урожая. Сладко отдыхает мужик, отирая вспотевшее почернелое лицо. Благодать!..

По всем дорогам, ведущим в Сербово, тянутся пастухи так разряженные, что их и не узнаешь. Белый армяк надет только на одно, на левое плечо, а с правой стороны волочится рукавом до земли. Шляпы новые, поярковые гречушником, поля повязаны яркими лентами. Идут, длинными коровьими бичами щелкают, как из ружей палят.

Так и сходятся они не спеша в селе Сербове у знаменитого каменного колодца, выкопанного, говорят, за тысячу лет до нас, в ту пору, когда русские христианством еще не просветились, а были язычниками... Эна, с каких годов повелись пастушеские дни!

Страница 7 из 8

Назад 1…6 7 8 Далее