Загрузка...
На покое — обложка книги
Дата написания1901-12-31
Язык книгиru
Язык оригинала0
Возрастное ограничение12+

Описание

Книга «На покое» описывает жизнь стареющих артистов, живущих в барском особняке, их ежедневные ритуалы, внутренние конфликты и размышления о памяти и смерти, а также содержит комментарии к источникам русской театральной истории.

Главный конфликт / проблема

Конфликты между персонажами из‑за чужой собственности и разобщённость, а также страх перед неизбежной смертью и потерей прежней идентичности.

Ключевые идеи

  • Проблемы старения и болезни среди бывших артистов
  • Финансовая и социальная изоляция пожилых актеров
  • Внутренние конфликты и иронические взаимоотношения между персонажами
  • Разобщённость и усталость персонажей в убежище
  • Конфликт из‑за чужой собственности и пьянства как проявление внутреннего напряжения
  • Исторический контекст русских театральных деятелей XIX‑века.
  • Сравнение переводов Шекспира и их влияние на русскую литературу.

Вывод

Книга приводит к выводу, что стареющие артисты сохраняют связь с прошлым через память и ритуалы, но сталкиваются с одиночеством, конфликтами и неизбежной смертью, что подчеркивает ценность поддержки и взаимопонимания в их жизни.

Кому полезна

  • любители театра и истории искусства
  • исследователи старения и социальной психологии
  • люди, интересующиеся жизнью артистов и их внутренним миром

Главные темы

  • старение и память
  • социальная изоляция
  • конфликты внутри группы
  • память о прошлой славе
  • психологические аспекты старения

Персонажи

  • Дедушка — Не выходит из постели, но иногда рассказывает длинные анекдоты, имеет слабую речь и боль в груди. Покинутый, задумчивый, размышляет о жизни и внучке, в конце главы умирает.
  • Лидин-Байдаров — Слабоумный, но сохраняющий чувство хозяина. Его речи полны цинизма и эротических фантазий, он украшает стены гнусными рисунками. Защищает свои вещи, обвиняет Михаленко в краже, участвует в конфликте.
  • Михаленко — Хриплый, язвительный, любит сплетничать и писать анонимные доносы. Один глаз вставной, но острый ум. Усталый, раздражённый, обвиняет Байдарова в краже и вступает в конфликт.
  • Иван Степанович (Стаканыч) — Кроткий, набожный, часто читает газеты и мастерит коробочки. Он поддерживает порядок и иногда пытается креститься. Сосредоточенный, но слегка раздражённый, пытается поддержать дедушку и участвует в конфликте.
  • Славянов-Райский — Молчит, курит, бродит по залу, иногда резко двигается и бормочет непонятные фразы. Пьяный, агрессивный, ведёт громкие монологи, выгоняют из трактир.
  • Тихон — Терпеливый, но в конфликте с Михаленко и Славяновым.

Цитаты

  • Вот это настоящий акцизный кашель!
  • Bierhusten. Это у немцев называется Bierhusten. Пивной кашель…
  • Ни чуточки. Наплевать!
  • Все вы свиньи, ненавидимые мной!
  • Таков наш жребий, всех живущих, — умирать…
  • Ты не растаешь, ты не распадешься прахом…

Сводка по автору из Wikidata

1870–1938. Александр Иванович Куприн. русский писатель (1870—1938)

Читать онлайн

Страница 2 из 9

Жизнь в убежище текла однообразно и скучно. Просыпались актеры очень рано, зимою задолго до света и тотчас же, в ожидании чая, еще не умывшись, принимались курить. Со сна все чувствовали себя злыми и обессилевшими и кашляли утренним старческим, давящимся кашлем. И так как в этой убогой жизни неизменно повторялись не только дни, но и слова и жесты, то всякий заранее ждал, что Михаленко, задыхаясь и откашливаясь, непременно скажет старую остроту:

— Вот это настоящий акцизный кашель!..

А Дедушка, знавший когда-то иностранные языки и до сих пор не упускавший случая хвастнуть этим, прибавлял своим стонущим фальцетом:

— Bierhusten. Это у немцев называется Bierhusten. Пивной кашель…

Потом служивший при убежище отставной николаевский солдат Тихон приносил кипяток и неизменные сайки. Актеры заваривали чайники и уносили их к своим столикам. Пили чай очень долго и помногу, пили с кряхтеньем и вздохами, но молча. После чая рассказывали сны и толковали их: видеть реку означало близкую дорогу, вши и грязь предвещали неожиданные деньги, мертвец — дурную погоду. Сновидения Лидина-Байдарова всегда заключали в себе какую-нибудь сладострастную пакость. Затем шло на целый день лежанье на грязных всклоченных постелях с неприбранными, засаленными одеялами. От скуки и безделья курили страшно много. Иногда посылали Тихона за газетой, но читали ее только двое: Михаленко, ревниво следивший до сих пор за именами бывших товарищей по сцене, и Стаканыч, которого больше всего интересовали описания грабежей, столкновений поездов и военных парадов. Дедушка плохо видел и потому просил изредка почитать себе вслух. Но из этого мало выходило толку: беззубый суфлер шепелявил, брызгал слюной, и у него нельзя было разобрать ни слова, а Михаленко, читая, приделывал к каждой фразе такие непристойные окончания, что дедушка в конце концов махал рукою и говорил сердито:

— Ну, пошел врать, дурак. Эка мелет мелево!.. Уходи, не хочу слушать.

Разговаривали редко, но подолгу, и всегда кончали ссорой и уличали друг друга в лганье. В большом ходу были анекдоты, причем у каждого обозначалась своя область… Стаканыч, который происходил из духовного звания, умел рассказывать про семинаристов, попов и архиереев; Михаленко был неистощим в закулисных историях и помнил наизусть бесчисленное множество неприличных стихотворных эпиграмм, приписываемых Ленскому, Милославскому, Каратыгину[1] и другим актерам; Байдаров говорил противоестественные и совершенно нелепые гадости о женщинах. Впрочем, на последнюю тему все они, не исключая набожного Стаканыча и не встававшего с постели дедушки, любили поговорить, и их собственное бессилие, их физическая и душевная немощь придавали этим разговорам уродливый и страшный характер. Ни разу, хотя бы случайно, ни один из них не помянул приличным словом женщину, как мать, жену или сестру; женщина была в их представлении исключительно самкой, — красивым, лукавым и безобразно-похотливым животным.

Иногда актеры вспоминали и свои собственные театральные приключения. Михаленко называл это «кислыми рассказами из прежней жизни». И сами не замечая, они передавали один и тот же эпизод по нескольку раз, в одних и тех же выражениях, с одинаковыми жестами и интонациями; даже цеплялись у них анекдоты и кислые рассказы один за другой все в том же порядке, по одним и тем же ассоциациям мыслей. От этого часто случалось, что, проговорив час или два подряд, актеры вдруг ощущали вместе с усталостью и скукой чувство нестерпимого отвращения к самим себе и к своим сожителям.

Для них не было ничего святого. Все они, не переставая, богохульствовали, и даже полумертвый дедушка любил рассказывать очень длинный и запутанный анекдот, где Авраам и три странника у дуба Мамврийского играли в карты и совершали разные неприличные вещи. Но по ночам, во время тоскливой старческой бессонницы, когда так назойливо лезли в голову мысли о бестолково прожженной жизни, о собственном немощном одиночестве, о близкой смерти, — актеры горячо и трусливо веровали в бога, и в ангелов-хранителей, и в святых чудотворцев, и крестились тайком под одеялом, и шептали дикие, импровизированные молитвы. Утром вместе с ночными страхами проходила и вера. Один только Стаканыч был сдержаннее и последовательнее других. Он даже пробовал кое-когда, вставши с постели, торопливо, украдкой, креститься на образ, но каждый раз ему мешал Михаленко, который, стоя за ним, шутовски кланялся, размахивал правой рукой, как будто в ней было кадило, и хриплым дьячковским басом вытягивал:

— Паки и паки, съели попа собаки, если бы не дьячки, разорвали бы в клочки…

В два часа актеры обедали и за обедом неизменно ругали непечатной бранью основателя убежища купца 1-й гильдии Овсянникова. Прислуживал им все тот же солдат Тихон; его огорчало, что господа говорят за столом гадости, и иногда он пробовал остановить Михаленку, который был на язык невоздержаннее прочих:

— Не выражались бы вы, господин Михаленко. Кажется, образованный человек, а такие последние слова за хлебом-солью… Совсем даже некрасиво.

После обеда актеры спали тяжелым, нездоровым сном, с храпеньем и стонами, спали очень долго, часа по четыре, и просыпались только к вечернему чаю, с налитыми кровью глазами, со скверным вкусом во рту, с шумом в ушах и с вялым телом. Во время сна они отлеживали себе руки, ноги и даже головы и, вставши с кроватей, шатались, как пьяные, и долго не могли сообразить, утро теперь или вечер. После чая опять лежали, курили и рассказывали анекдоты. Часто играли в карты, — в пикет и в шестьдесят шесть, — и непременно на деньги, а проигрыш приписывали к старым карточным долгам, которые иногда достигали десятков тысяч рублей. Удивительнее всего было то, что все они не переставали верить в свое будущее: пройдет сама собою болезнь, подвернется ангажемент, найдутся старые товарищи, и опять начнется веселая, пряная актерская жизнь. Поэтому-то они и хранили, как святыню, в глубине своих спальных шкафчиков старые афиши и газетные вырезки, на которых стояли их имена.

В восемь часов подавали ужин, состоявший из разогретых остатков от обеда. Тотчас же после ужина актеры раздевались и укладывались спать. Но засыпали не скоро. Долго все пятеро ворочались на своих кроватях, и это было самое мучительное время суток. Сильнее давали о себе знать старые, запущенные болезни, нельзя было отогнать печальных и ядовитых мыслей о прошлом, оскорбительнее чувствовалось убожество настоящей жизни. Но страшнее всего было думать о том, что, быть может, один из соседей тихо, незаметно ни для кого, уже умер среди этой ночи и будет лежать до самого утра, молчаливый, таинственный, ужасный. И актеры по нескольку раз в ночь окликали друг друга, спрашивая дрожащими и кроткими голосами, который час, или прося одолжить спичку. И долго, долго, до раннего света, слышались в большой комнате, вместе с треском рассыхающегося паркета, старческие вздохи, невнятный бред, глухое покашливание и торопливый шепот…

Страница 2 из 9

Вам также может понравиться

Страница 1 из 102

Назад12102Далее