Загрузка...
Назад в библиотеку
Исповедь. Прогулки одинокого мечтателя — обложка книги
Читать бесплатно онлайн

Исповедь. Прогулки одинокого мечтателя

Автор Жан-Жак Руссо
18+29 читателей
personВсе книги автора

Удобнее читать в приложении

Читать в TelegramЧитать в MAXЧитать в VKЧитать в WEB
menu_bookЧитать здесь
Дата написания1970-01-01
Язык книгиru
Язык оригиналаfr
СерияNon-Fiction. Большие книги
Возрастное ограничение18+
Жанры
литература 18 веказарубежная классиказарубежная публицистикабиографии и мемуары
Темы
жизненный путьвнутренний мир человекапортрет эпохибиографические романыфранцузская классикакритический анализфилософско-культурные размышления

Описание

Жан‑Жак Руссо в «Исповеди. Прогулки одинокого мечтателя» открывает читателю свою жизнь, начиная с ранних лет в Женеве, через многочисленные путешествия, служебные испытания, любовные разочарования и духовные поиски, и заканчивая размышлениями о природе, политике и личной свободе.

Главный конфликт / проблема

Внутренний конфликт между служебными обязанностями и стремлением к музыке, а также внешние конфликты с властью и преследованиями, которые ставят под угрозу личную свободу и самореализацию.

Ключевые идеи

  • Раннее детство и семейные обстоятельства как фундамент формирования характера.
  • Влияние чтения и образования на развитие критического мышления.
  • Внутренний конфликт между желанием и страхом, проявляющийся в воровстве.
  • Духовные поиски и влияние наставников (г-жи де Варанс, аббата Гема).
  • Моральные уроки и честность как основа личного роста.
  • Путешествия как средство самопознания и поиска матери.
  • Любовные и романтические отношения как временные утешения.
  • Интерес к арифметике, ботанике, музыке и их влияние на внутренний рост.
  • Здоровье и эксперименты как фактор жизненных решений.
  • Внутренний конфликт между служебными обязанностями и личными стремлениями.
  • Противоречие характера и судьбы приводит к ошибкам и несчастьям.
  • Память и воспоминания как проводник и источник горечи.

Вывод

Книга приводит к выводу, что личная целостность, честность и постоянный поиск знаний позволяют человеку сохранять свободу и осознанность даже в условиях внешнего давления и непредсказуемых обстоятельств.

Кому полезна

  • Люди, интересующиеся автобиографиями и историей
  • Студенты философии и истории Просвещения
  • Художники и музыканты, ищущие вдохновение
  • Кто хочет понять, как личные испытания влияют на творчество

Главные темы

  • Духовные поиски
  • Служебные испытания
  • Путешествия
  • Внутренний рост
  • Любовные разочарования
  • Политические размышления
  • Преследования
  • Природа
  • Свобода

Цитаты

  • «Я один. Я знаю свое сердце и знаю людей. Я создан иначе, чем кто-либо из виденных мною; осмеливаюсь думать, что я не похож ни на кого на свете.»
  • «Бог призывает вас, – сказал мне де Понвер, – идите в Аннеси; там вы найдете добрую, милосердную даму…»
  • «Моральные уроки от аббата Гема стали для меня как свет в темноте»
  • «Если бы я мог отказаться от своего счастья, не нарушая пристойности, я сделал бы это от чистого сердца»
  • «Я был так глуп и так доверчив, что бесцеремонный тон пришельца объяснял легкостью маменькиного характера, приближавшей к ней всех…»
  • Ваши знаки, – сказал он мне, – очень хороши тем, что просто и ясно выражают долготы, отчетливо отмечают интервалы и всегда показывают простое в удвоенном, – все то, чего не делает обычный нотный знак;
  • Память о них слишком мне дорога и никогда не исчезнет из моего сердца.
  • Я упивался им, но без очарованья; я ослаблял все его прелести; я убивал их без всякого повода.
  • Если в жизни моей было обстоятельство, ясно рисующее мой характер, то именно тот случай, о котором я расскажу.
  • Его превозносят до небес, – сообщал он. – Успех беспримерный!

Сводка по автору из Wikidata

1712–1778. Jean-Jacques Rousseau. французский деятель эпохи Просвещения

Читать онлайн

Страница 4 из 257

Образ жизни в Боссе так подходил для меня, что если б он продлился дольше, то окончательно определил бы мой характер. Чувства нежные, благожелательные, мирные составляли его основу. Думаю, что никогда ни одно человеческое существо не было от природы менее тщеславно, чем я. Я поднимался порывами до возвышенных движений души, но тотчас же снова впадал в обычную вялость. Быть любимым всеми близкими было моим живейшим желанием. Я был кроток; мой двоюродный брат тоже; наши воспитатели сами были такими же. За целые два года я не стал ни свидетелем, ни жертвой каких-либо злобных чувств. Все питало в моем сердце склонности, заложенные природой. Самой большой радостью для меня было видеть, что все довольны мной и всем вокруг. Я всегда буду помнить, что в храме, когда я запинался, отвечая по катехизису, ничто так не смущало меня, как признаки беспокойства и огорчения на лице мадемуазель Ламберсье. Одно это удручало меня больше, чем стыд публичного промаха, хотя и это до крайности волновало меня; и я могу здесь сказать, что ожидание выговора от мадемуазель Ламберсье тревожило меня гораздо меньше, чем боязнь огорчить ее.

Однако она, как и ее брат, не упускала случая, когда это было необходимо, проявить строгость, но строгость эта, почти всегда справедливая, никогда не переходила границ и поэтому только огорчала, но не возмущала меня. Я больше боялся не угодить, чем понести за это кару, и признак неудовольствия был для меня тягостней телесного наказания. Мне неудобно высказаться яснее, однако нужно сделать это. Как поспешили бы изменить методу обращения с детьми, если бы лучше видели отдаленные последствия той методы, которую постоянно применяют без разбора и часто безрассудно! Великий урок, который можно извлечь из примера, столь же обычного, сколь пагубного, вынуждает меня привести его.

Так как мадемуазель Ламберсье любила нас как мать, она пользовалась и материнской властью, простирая ее до того, что подвергала нас порой, когда мы этого заслуживали, наказанию, обычному для детей. Довольно долго она ограничивалась лишь угрозой, и эта угроза наказанием, для меня совершенно новым, казалась мне очень страшной, но после того, как она была приведена в исполнение, я нашел, что само наказание не так ужасно, как ожидание его. И вот что самое странное: это наказание заставило меня еще больше полюбить ту, которая подвергла меня ему. Понадобилась вся моя искренняя привязанность, вся моя природная мягкость, чтобы помешать мне искать случая снова пережить то же обращение с собой, заслужив его; потому что я обнаружил в боли и даже в самом стыде примесь чувственности, вызывавшую во мне больше желания, чем боязни снова испытать это от той же руки. Правда, к этому, несомненно, примешивалась некоторая доля преждевременно развившегося полового инстинкта, и то же наказание, полученное от ее брата, вовсе не показалось бы мне приятным. Впрочем, зная его характер, мне нечего было опасаться такой замены; и если я не старался заслужить наказание, то исключительно из боязни рассердить мадемуазель Ламберсье; ибо так сильна надо мной власть доброжелательности, даже той, которая порождена чувственностью, что она всегда повелевала в моем сердце.

Повторение, которое я отдалял, боясь его, произошло без моей вины, то есть помимо моей воли, и я им воспользовался, могу сказать, с чистой совестью. Но этот второй раз был и последним: мадемуазель Ламберсье, несомненно заметив по какому-то признаку, что это наказание не достигает цели, объявила, что она от него отказывается, так как оно слишком утомляет ее. До тех пор мы спали в ее комнате, а зимой иногда даже в ее постели. Через два дня нас перевели в другую комнату, и с тех пор я удостоился чести, без которой прекрасно обошелся бы: она стала обращаться со мной как с большим мальчиком.

Кто бы мог подумать, что это наказание, которому подвергла восьмилетнего ребенка девушка тридцати лет, определило мои вкусы, мои желания, мои страсти, меня самого на всю остальную жизнь, и как раз в направлении, обратном тому, что должно было произойти естественным путем? В то время как во мне зажглась чувственность, желания мои так изменились, что, ограничившись испытанным, я не стал искать ничего другого. Хотя чуть ли не с самого рождения кровь моя была полна чувственного огня, я сохранил себя чистым и незапятнанным до того возраста, когда развиваются самые холодные и самые медлительные темпераменты. Мучаясь долго, сам не зная отчего, я пожирал пламенным взглядом красивых женщин; мое воображение беспрестанно напоминало их мне только для того, чтобы распорядиться ими по-своему и сделать их всех девицами Ламберсье.

Даже по достижении возмужалости этот странный вкус, по-прежнему упорный и доведенный до извращенности, до безумия, сохранил во мне благонравие, хотя, казалось бы, должен был лишить меня его. Если когда-нибудь воспитание было скромным и целомудренным, то именно такое воспитание я и получил. Три мои тетки отличались не только примерной рассудительностью, но и сдержанностью, давно уже незнакомой женщинам. Отец мой, охотник до наслаждений, но любезничавший по старой моде, никогда не заводил с женщинами, которых он любил, разговоров, способных заставить покраснеть девушку, и нигде уважение к детям не шло так далеко, как в моей семье; не менее внимательным ко мне в этом отношении был и г-н Ламберсье; одна очень хорошая служанка была выставлена им за дверь за какое-то немного вольное слово, сказанное при нас.

До своей юности я не только не имел ясного понятия о близости полов, но никогда смутное представление об этом не возникало у меня иначе, как в отталкивающем и противном виде. К публичным женщинам я чувствовал гадливость, которая осталась во мне навсегда; я не мог видеть развратника без чувства презрения, даже без ужаса; мое омерзение достигло высшей степени после того, как однажды, идя в Малый Сакконе по выбитой в горах дороге, я заметил по обеим ее сторонам углубления в земле, в которых, как мне говорили, эти люди совершали свои совокупления. То, что я наблюдал у собак, тоже всегда приходило мне на ум, когда я думал об этом, и от одного этого воспоминания меня начинало тошнить.

Эти предрассудки воспитания, сами по себе способные сдержать первые вспышки пылкого темперамента, как я сказал, получили поддержку в уклонении, которое вызвали у меня первые проявления чувственности. Рисуя в воображении лишь то, что перечувствовал, я, несмотря на кипение крови, причинявшее мне сильное беспокойство, мог устремлять свои желания только к известному мне виду сладострастья, никогда не доходя до другого, который мне сделался ненавистным и который был так близок к первому, хотя я об этом и не подозревал. В своих глупых фантазиях, в своих эротических исступлениях я прибегал к воображаемой помощи другого пола, не подозревая, что он пригоден к иному обращению, чем то, к которому я пламенно стремился.

Страница 4 из 257

Назад1…345…257Далее

Вам также может понравиться

Исповедь — обложка книги

Исповедь

Жан-Жак Руссо

История Жака Казановы де Сейнгальт. Том 1 — обложка книги

История Жака Казановы де Сейнгальт. Том 1

Джованни Джакомо Казанова

История Жака Казановы де Сейнгальт. Том 2 — обложка книги

История Жака Казановы де Сейнгальт. Том 2

Джованни Джакомо Казанова