Загрузка...
Назад в библиотеку
Исповедь. Прогулки одинокого мечтателя — обложка книги
Читать бесплатно онлайн

Исповедь. Прогулки одинокого мечтателя

Автор Жан-Жак Руссо
18+29 читателей
personВсе книги автора

Удобнее читать в приложении

Читать в TelegramЧитать в MAXЧитать в VKЧитать в WEB
menu_bookЧитать здесь
Дата написания1970-01-01
Язык книгиru
Язык оригиналаfr
СерияNon-Fiction. Большие книги
Возрастное ограничение18+
Жанры
литература 18 веказарубежная классиказарубежная публицистикабиографии и мемуары
Темы
жизненный путьвнутренний мир человекапортрет эпохибиографические романыфранцузская классикакритический анализфилософско-культурные размышления

Описание

Жан‑Жак Руссо в «Исповеди. Прогулки одинокого мечтателя» открывает читателю свою жизнь, начиная с ранних лет в Женеве, через многочисленные путешествия, служебные испытания, любовные разочарования и духовные поиски, и заканчивая размышлениями о природе, политике и личной свободе.

Главный конфликт / проблема

Внутренний конфликт между служебными обязанностями и стремлением к музыке, а также внешние конфликты с властью и преследованиями, которые ставят под угрозу личную свободу и самореализацию.

Ключевые идеи

  • Раннее детство и семейные обстоятельства как фундамент формирования характера.
  • Влияние чтения и образования на развитие критического мышления.
  • Внутренний конфликт между желанием и страхом, проявляющийся в воровстве.
  • Духовные поиски и влияние наставников (г-жи де Варанс, аббата Гема).
  • Моральные уроки и честность как основа личного роста.
  • Путешествия как средство самопознания и поиска матери.
  • Любовные и романтические отношения как временные утешения.
  • Интерес к арифметике, ботанике, музыке и их влияние на внутренний рост.
  • Здоровье и эксперименты как фактор жизненных решений.
  • Внутренний конфликт между служебными обязанностями и личными стремлениями.
  • Противоречие характера и судьбы приводит к ошибкам и несчастьям.
  • Память и воспоминания как проводник и источник горечи.

Вывод

Книга приводит к выводу, что личная целостность, честность и постоянный поиск знаний позволяют человеку сохранять свободу и осознанность даже в условиях внешнего давления и непредсказуемых обстоятельств.

Кому полезна

  • Люди, интересующиеся автобиографиями и историей
  • Студенты философии и истории Просвещения
  • Художники и музыканты, ищущие вдохновение
  • Кто хочет понять, как личные испытания влияют на творчество

Главные темы

  • Духовные поиски
  • Служебные испытания
  • Путешествия
  • Внутренний рост
  • Любовные разочарования
  • Политические размышления
  • Преследования
  • Природа
  • Свобода

Цитаты

  • «Я один. Я знаю свое сердце и знаю людей. Я создан иначе, чем кто-либо из виденных мною; осмеливаюсь думать, что я не похож ни на кого на свете.»
  • «Бог призывает вас, – сказал мне де Понвер, – идите в Аннеси; там вы найдете добрую, милосердную даму…»
  • «Моральные уроки от аббата Гема стали для меня как свет в темноте»
  • «Если бы я мог отказаться от своего счастья, не нарушая пристойности, я сделал бы это от чистого сердца»
  • «Я был так глуп и так доверчив, что бесцеремонный тон пришельца объяснял легкостью маменькиного характера, приближавшей к ней всех…»
  • Ваши знаки, – сказал он мне, – очень хороши тем, что просто и ясно выражают долготы, отчетливо отмечают интервалы и всегда показывают простое в удвоенном, – все то, чего не делает обычный нотный знак;
  • Память о них слишком мне дорога и никогда не исчезнет из моего сердца.
  • Я упивался им, но без очарованья; я ослаблял все его прелести; я убивал их без всякого повода.
  • Если в жизни моей было обстоятельство, ясно рисующее мой характер, то именно тот случай, о котором я расскажу.
  • Его превозносят до небес, – сообщал он. – Успех беспримерный!

Сводка по автору из Wikidata

1712–1778. Jean-Jacques Rousseau. французский деятель эпохи Просвещения

Читать онлайн

Страница 3 из 257

Как мог бы я сделаться злым, имея перед глазами только примеры нежности и видя лучших людей на свете вокруг себя? Мой отец, моя тетка, моя кормилица, мои родственники, наши друзья, наши соседи – все окружавшие меня, по правде говоря, не потакали мне, но любили меня, и я тоже любил их. Для моих капризов было так мало поводов, и так редко им давали отпор, что они и не приходили мне в голову. Могу поклясться, что до моего порабощения хозяину я не знал, что такое прихоть. Кроме того времени, когда я читал или писал возле отца, и того, когда няня водила меня гулять, я был постоянно с тетей, глядел, как она вышивает, слушал, как она поет, сидя или стоя подле нее; и я был доволен. Ее веселость, ее нежность, ее приятное лицо оставили во мне такое сильное впечатление, что я и теперь вижу выражение ее лица, взгляд, фигуру, помню ее ласковые слова; я мог бы описать, как она была одета и причесана, не забыв даже двух черных локонов на висках, по моде того времени.

Я уверен, что ей обязан я склонностью или, вернее, страстью к музыке – страстью, вполне развившейся во мне только значительно позже. Она знала невероятное количество арий и песен и напевала их очень нежным голосом. Ясность души этой превосходной девушки отгоняла от нее и от всех, кто ее окружал, задумчивость и грусть. Прелесть ее пения была так сильна, что несколько ее песен навсегда остались у меня в памяти, а некоторые, совершенно забытые с самого детства, теперь, когда я потерял ее, по мере того как я старею, возникают вновь с невыразимым очарованием. Кто сказал бы, что я, старый ворчун, снедаемый заботами и огорчениями, иной раз ловлю себя на том, что плачу, как ребенок, бормоча эти песенки голосом уже разбитым и дрожащим? Особенно ясно вспоминается мне мотив одной из песен, но половина слов упорно отказывается уступить усилиям моей памяти, хотя я смутно припоминаю рифмы. Вот начало и то, что я мог припомнить из остального:

Тирсис, свирелью Не зови меня под вяз В поздний час, — Ведь звонкой трелью В селе ты выдал нас. . . . . . похмелью . . . . . греха . . . . . пастуха. Горести влечет за собой веселье2.

Я стараюсь постичь, в чем заключается для меня нежное очарование этой песни; странно и непонятно, но я не в силах допеть ее до конца без того, чтобы слезы не остановили меня. Сотни раз я собирался написать в Париж и попросить, чтобы отыскали остальные слова, если есть еще кто-нибудь, кто их помнит. Но я почти уверен, что удовольствие, которое я испытываю, вспоминая эту песню, отчасти поблекнет, если у меня будут доказательства, что и другие, кроме тети Сюзон, пели ее.

Таковы были первые мои привязанности на пороге жизни, так начало складываться и проявляться мое сердце, в одно и то же время такое гордое и такое нежное, мой характер, женственный, но тем не менее неукротимый, который всегда склонялся то к слабости, то к мужеству, то к мягкости, то к стойкости, до конца моей жизни ставил меня в противоречия с самим собой и приводил к тому, что воздержание и наслаждение, удовольствие и благоразумие одинаково ускользали от меня.

Это воспитание было прервано случаем, последствия которого повлияли на всю мою жизнь. У моего отца произошло столкновение с некиим господином Готье, французским капитаном, имевшим родственников среди членов совета. У этого Готье, человека наглого и подлого, пошла носом кровь, и он из мести обвинил моего отца, будто тот обнажил шпагу в пределах города. Отца хотели посадить в тюрьму, но он заупрямился, требуя, чтобы обвинитель, согласно закону, был заключен вместе с ним; не добившись этого, он предпочел уехать из Женевы и на всю жизнь оставить родину, чем уступить в таком деле, в котором, как ему казалось, были затронуты его честь и свобода.

Я остался под опекой моего дяди Бернара, служившего тогда в Женевской крепости. Старшая дочь его умерла, но у него был сын одних лет со мной. Обоих нас отдали в Боссе, на пансион к священнику Ламберсье, чтобы обучить там, наряду с латынью, всякой ненужной дребедени, присоединяемой к ней под названием образования.

Два года, проведенные в деревне, немного смягчили мою римскую суровость и вернули меня к детству. В Женеве, где меня ни к чему не принуждали, я любил занятия; чтение было почти единственным моим развлечением; в Боссе работа заставила меня полюбить игры, служившие отдыхом от нее. Деревенская жизнь была так нова для меня, что я не уставал наслаждаться ею. Я почувствовал такое сильное расположение к ней, что оно уже никогда не могло угаснуть. Воспоминание о счастливых днях сельской жизни всегда заставляло меня жалеть о ее удовольствиях вплоть до того времени, когда я вернулся к ней. Г-н Ламберсье был человек очень разумный; не пренебрегая нашим образованием, он вместе с тем не обременял нас чрезмерными занятиями. Доказательством его умелого руководства служит то, что, несмотря на мою нелюбовь к принуждению, я никогда не вспоминал с отвращением о часах моих занятий, и если я усвоил у него не особенно много, то усвоенному научился без труда и ничего из этого не забыл.

Простота этой сельской жизни принесла мне неоценимое благо, открыв мое сердце дружбе. До сих пор мне были знакомы только чувства возвышенные, но воображаемые. Привычка жить мирно бок о бок тесно связала меня с моим двоюродным братом Бернаром. Вскоре я стал питать к нему чувства более нежные, чем к своему брату, и сохранил их навсегда. Это был высокий мальчик, очень худой, очень хилый и настолько же добрый сердцем, насколько слабый телом; он не слишком злоупотреблял предпочтением, которое оказывали ему в доме как сыну моего опекуна. Наши занятия, развлечения, вкусы были одни и те же; мы были одиноки, одного возраста, каждый из нас нуждался в товарище, разлучить нас – значило бы, в известном смысле, нас уничтожить. Хотя у нас было мало поводов для доказательства взаимной привязанности, она достигала крайних пределов, и мы не только не могли прожить ни одной минуты врозь, но не представляли себе, что это когда-нибудь может случиться. Оба с характером, легко уступающим ласке, услужливые, когда нас не принуждали к этому, мы всегда были во всем согласны между собой. Если благодаря благосклонности к Бернару наших воспитателей он в их присутствии имел некоторое преимущество передо мной, то, когда мы оставались одни, преимущество было на моей стороне, и равновесие восстанавливалось. Во время наших занятий, когда он запинался, я подсказывал ему; когда моя задача была решена, я помогал решать ему; а в наших играх мой характер, более деятельный, всегда служил ему путеводителем. Словом, наши характеры так хорошо подходили друг к другу и дружба, соединявшая нас, была так искренна, что в течение более пяти лет, которые мы прожили, почти не разлучаясь, как в Боссе, так и в Женеве, мы, признаюсь, хотя и часто дрались, но никогда нас не приходилось разнимать, никогда наша ссора не продолжалась более четверти часа, и ни разу мы не пожаловались друг на друга. Подробности эти наивны, если угодно, но из них складывается образец отношений, быть может единственный, с тех пор как существуют дети.

Страница 3 из 257

Назад1234…257Далее

Вам также может понравиться

Исповедь — обложка книги

Исповедь

Жан-Жак Руссо

История Жака Казановы де Сейнгальт. Том 1 — обложка книги

История Жака Казановы де Сейнгальт. Том 1

Джованни Джакомо Казанова

История Жака Казановы де Сейнгальт. Том 2 — обложка книги

История Жака Казановы де Сейнгальт. Том 2

Джованни Джакомо Казанова