Загрузка...
Купол св. Исаакия Далматского — обложка книги
Читать бесплатно онлайн

Купол св. Исаакия Далматского

Автор Александр Иванович Куприн
12+50 читателей
Дата написания1927-12-31
Язык книгиru
Язык оригинала0
Возрастное ограничение12+

Описание

Книга представляет собой хронику жизни автора в период гражданской войны в России, начиная с осени 1919 года в Гатчине, переходя к семейным переживаниям и личным встречам с военными, и завершая созданием военной газеты и описанием отступления Северо‑Западной армии. В ней сочетаются описания сельского хозяйства, военных действий, личных потерь и роли печатной прессы в поддержке морального духа армии.

Главный конфликт / проблема

Война и её разрушительные последствия для жизни простых людей и общества

Ключевые идеи

  • Изобилие урожая и трудолюбие в осеннем Гатчине
  • Тревога и страх перед приближением армий и арестами
  • Влияние гражданской войны на личную жизнь и общество
  • Проблемы с сохранением собственности и ценность простых вещей
  • Личные потери и моральные дилеммы автора
  • Семейная преданность и спокойствие в условиях войны
  • Влияние войны на личные переживания и взаимоотношения
  • Взаимная поддержка и доброта между гражданами и солдатами
  • Сохранение национальных символов и идентичности в условиях репрессий
  • Проблемы и опасения граждан в период гражданской войны
  • Печатная пресса как инструмент моральной поддержки и информационной координации.
  • Трудности организации и выпуска первой газеты «Приневский край».

Вывод

Книга показывает, как война разрушает привычный мир, но также подчеркивает стойкость и надежду на будущее.

Кому полезна

  • историки, студенты истории, читатели, интересующиеся гражданской войной, ветераны, люди, интересующиеся историей печати

Главные темы

  • Гражданская война в России
  • Личная жизнь автора и его семьи
  • Роль печатной прессы в военной коммуникации
  • Влияние войны на сельское хозяйство и общество

Персонажи

  • Автор — Личный рассказчик и писатель, владелец огорода, переживает потерю собственности и размышляет о ценности простых вещей, наблюдает за жизнью своей семьи и окружающих.
  • Евсевия — Семейная поддержка, вместе с автором переживает события войны.
  • Фома Хамилеен — Вспахал землю для автора, получил благодарность в виде фрачной пары и яблоней.
  • Яша Файнштейн — Выражает яркую антибольшевистскую позицию, но исчезает после встречи с автором.
  • Генерал П.Н. Краснов — Обсуждает события и судьбу в городе.
  • Комендант Пермикин — Обсуждает порядок в городе и угрозы.
  • Полковник Видягин — Крутоватый и требовательный, но автор считает, что он может дать возможность увидеть более яркие вещи.
  • Генерал Глазенап — Красивый и харизматичный офицер, который обсуждает детали печати и финансирования.
  • Петр Николаевич — Ведущий в штабе, который поддерживает идею газеты.
  • Лавров — Тщательный и точный, он помогает найти печатных мастеров среди пленных.
  • Ветренко — Отступил от приказа, что привело к потере возможности захватить Петербург.
  • Офицер Р-ский — Обсуждает боевые действия и взаимодействие с гражданами.

Цитаты

  • «Без малейшего чувства сожаления следил я за тем, как исчезали в руках мешочников зеркала, меха, портьеры, одеяла, диваны, шкафы, часы и прочая рухлядь.»
  • «Пушечные выстрелы доносились теперь с юга, откуда-то из Преображенской или даже с Сиверской. Они стали так ясны, четки и выпуклы, что казалось, будто стреляют в десяти, в пяти верстах.»
  • «В душе была ясность и покорность. Мы никогда в эти тяжелые годы и мертвые дни не пытались обогнать или пересилить судьбу.»
  • «Шрапнельная дробь все время, как град, стучала по крыше.»
  • Это по‑суворовски!
  • Купол святого Исаакия Далматского! Господи, как хорошо!

Сводка по автору из Wikidata

1870–1938. Александр Иванович Куприн. русский писатель (1870—1938)

Читать онлайн

Страница 3 из 20

К полудню этого же дня странная суматоха, какая-то загадочная беготня, тревожная возня началась во всегда пустых, безлюдных улицах Гатчины. Невиданные доселе, совсем незнакомые люди таскали взад и вперед сундуки, узлы, корзинки, чемоданы. Наехали в город окрестные мужики на пустых телегах. Бежали опрометью по мостовой какие-то испуганные рабы с вязанками соломы и с веревочными бунтами на плечах. Очевидно, кто-то переезжал или уезжал. Мне было неинтересно кто.

Но вечером мне понадобилось выйти из дома. На Соборной улице я встретился с одним чудаком. Он всегда рекомендовался густым басом, оттопыривая вбок локоть для рукопожатия и напруживая по-бычьи шею: учитель народной средней школы. Фамилии его я не знал. Он был, в сущности, неплохой малый, хотя и пил вежеталь, большими флаконами, каждый в одно дыхание.

Он подошел ко мне.

– Знаете, что случилось? Все советские выезжают нынче ночью спешно в Петроград.

– Почему?

– Кто их знает? Паника. Пойдемте посмотрим.

На проспекте Павла I, на Михайловской[3] и Бомбардирской[4] улицах густо стояли груженые возы. Чего на них не было: кровати, перины, диваны, кресла, комоды, клетка с попугаем, граммофоны, цветочные горшки, детские коляски. А из домов выносили все новые и новые предметы домашнего обихода.

– Бегут! – сказал учитель. – Кстати, нет ли у вас одеколонцу Ралле, вспрыснуть счастливый отъезд?

– К сожалению, нету. Но как вы думаете, сколько же в Гатчине проживало большевиков? Смотрите – целый скифский обоз.

Учитель подумал.

– По моему статистическому расчету, включая челядь, жен, наложниц и детей, а также местных добровольцев и осведомителей – не менее четырехсот.

Колеса сцеплялись, слышалось щелканье кнута, женские крики, лай собак, ругань, детский плач. Пахло сеном, дегтем и лошадиной мочой. Темнело. Я ушел.

Но еще долго ночью, лежа в постели, я слышал, как по избитому шоссе тарахтели далекие телеги.

III. Смерть и радость

На другой день, в прекрасное золотое с лазурью, холодное и ароматное утро, Гатчина проснулась тревожная, боязливая и любопытная. Пошли из дома в дом слухи… Говорили, что вчера была в ударном порядке сплавлена в Петербург только лишняя мелочь. Ответственные остались на местах. Совдеп и ЧК защищены пулеметами, а вход в них для публики закрыт. Однако советские автомобили всегда держатся наготове.

Говорили, что из Петербурга пришел приказ: в случае окончательного отступления из Гатчины взорвать в ней бомбами дворец, собор, оба вокзала и все казенные здания.

Уверяли, что в Гатчину спешит из Петербурга красная тяжелая артиллерия (и эта весть оказалась верной). Но болтали и много глупостей… Выдумали шведов и англичан, уже разрушивших Кронштадт и теперь делающих высадку на Петербургской стороне. И так далее.

Пушечные выстрелы доносились теперь с юга, откуда-то из Преображенской или даже с Сиверской. Они стали так ясны, четки и выпуклы, что казалось, будто стреляют в десяти, в пяти верстах.

За последние четыре года я как-то случайно сошелся, а потом и подружился с одним из постоянных гатчинскиху отшельников. Это был когда-то властный и суровый редактор очень влиятельного большого журнала. Теперь он проживал стариком на покое в гатчинской тишине и зелени; заметно присмирел и потеплел, да, в сущности, и в свою боевую пору он только носил постоянную маску строгости, а на самом деле был добрейшим человеком, только этого журнальные люди не умели раскусить. Он мне давал читать свои переводы древних писателей и особенно пленил меня Лукианом, Эпиктетом и Марком Аврелием. Он не скучал со мной, а для меня беседы с ним были всегда занимательны и поучительны. Что же? Почему так стыдно человеку признаться в том, что он всегда, даже до глубокой старости, рад пополнять недостаток знания?

Я узнал также, что С., весьма скупой на комплименты и душевные излияния, относился ко мне с большим доверием – узнал, однако, по очень печальному и тяжелому поводу и, конечно, не от него.

Два его сына – Николай и Никита – оба ушли на Великую войну. Первый, как кадровый офицер в самом начале войны, второй – охотником в конце 1916 года. Оба погибли: один от тяжелого ранения, другой от тифа, через малый промежуток времени.

В одном из первых месяцев 1917 года я получил письмо от человека, которого я не знал лично. Он был товарищем Никиты дважды: по гатчинскому реальному училищу и потом по артиллерийскому дивизиону. Меня-то он, конечно, знал. В маленьком провинциальном посаде я весь был на юру, вместе с моими собаками, лошадью, медведем, обезьяной, участием во многих вечерах и концертах и кое-какими приключениями.

Он писал мне о смерти обоих братьев. О том, что лично он не решается известить об этих ужасных событиях престарелого отца, потому что сам видал его пламенную, трепетную, безумную любовь к сыновьям. В конце концов, он трогательно просил меня взять это очень сложное дело на мое разрешение, совесть и умение. Старик отец, по его словам, не раз писал Никите обо мне в тоне добром и доверчивом. Я решил промолчать. И в самом деле, что было бы лучше: убить милого, обаятельного старика жестокой правдой или оставить его в решительном чаянии и неведении?

И я молчал почти два года.

Это было нелегко. С. иногда глядел на меня такими проницательными, спрашивающими глазами, будто догадывался, что я о чем-то важном осведомлен, но не хочу, не могу сказать.

Особенно тяжело было скрывать эту тайну в те последние дни, о которых я сейчас пишу.

Каждый день перед полуднем старик заходил за мною. Мы шли на железнодорожный Варшавский путь и долго простаивали там, прислушиваясь к пушечной все крепнувшей пальбе, глядя туда, на юг, вслед убегающим, суживающимся, блестящим рельсам. Порою он говорил мечтательно:

– Дорогой друг мой. Завтра, послезавтра придут англичане (оказывается, и он верил в англичан) – и принесут нам свободу. А с ними придут мои Коля и Никитушка. Загорелые, басистые, в поношенных боевых мундирах, с сияющими глазами. Они принесут нам белого вкусного хлеба. И английского сала, и шоколаду. И немного виски для вас. Я буду так рад представить вам молодых героев.

И опять мы всматривались в убегающую даль, точно принюхиваясь за десятки верст к запаху порохового дыма.

Не дождался бедный, славный С. – ни своих милых сыновей, ни даже прихода Северо-Западной Армии. Он умер за два дня до взятия Гатчины. А письмо Никитиного товарища так и осталось лежать у меня в американском шкафчике. Тот, кто живет теперь в моем доме, если и нашел его, то, наверное, бросил в печку. А если и отнес его на рассмотрение тому, кому это надлежит, – я спокоен. Никого в живых из семьи С. (мир его праху) не осталось.

И еще одна смерть.

Страница 3 из 20

Вам также может понравиться

Страница 1 из 3

Назад123Далее