Александр Грин получает приглашение от старого друга Хонса в его недавно приобретенное имение, где он сталкивается с идеалами светлых цветов и абсурдными ночными событиями, которые ставят под вопрос реальность и порядок.

Главный конфликт / проблема

Конфликт между идеализмом светлых ценностей Хонса и реальностью хаоса и абсурда, проявляющегося в ночных событиях

Ключевые идеи

Сила цвета и света в формировании человеческого восприятия
Сочетание идеализма и абсурда в жизни Хонса

Вывод

Идеалы света и порядка могут смягчать хаос, но не устранять его полностью; реальность всегда содержит элементы абсурда, требующие практического подхода.

Кому полезна

Читатели, интересующиеся психологией и эстетикой
Любители философской прозы

Главные темы

Влияние цвета и света на восприятие
Абсурд и хаос в ночных событиях

Персонажи

Хонс — Обожает свет и белый цвет, убеждён в их спасительной силе, но в ночи проявляет хаотическое поведение
Александр Грин — Писатель, скептически настроенный к идеалам Хонса, но любопытный к его убеждениям
Майка — Обладает белым костюмом, сопровождает Грина по дому
Женщины и мужчины — Участвуют в ночном хаосе, создают шум и беспорядок

Цитаты

Проклятье городу! - писал Хонс своим прыгающим тесным почерком. - Я счастлив только теперь; кругом свет.
Порочность человечества зависит безусловно от цвета и окраски окружающих нас вещей.

Сводка по автору из Wikidata

1880–1932. Александр Грин. российский и советский писатель и поэт (1880—1932)

Читать онлайн

Страница 1 из 2

Грин Александр Имение Хонса

Александр Степанович Грин

Имение Хонса

В конце июля я получил несколько настойчивых писем от старого друга Хонса, приглашавших меня то в вежливой, то в добродушно-бранчливой форме посетить недавно приобретенное им имение. Как раз в это время я приводил в порядок запутанные благодаря долгому отсутствию отношения мои с некоторыми крупными редакциями и был по горло занят работой. Последнее письмо Хонса я долго держал в руках; текст его носил отпечаток болезненного возбуждения и, не скрою, сильно задел мое природное любопытство.

"Проклятье городу! - писал Хонс своим прыгающим тесным почерком. - Я счастлив только теперь; кругом свет. Относительно города: имей он форму стула, я с удовольствием сломал бы его вдребезги. Ты должен приехать. Ты будешь поражен. Я открыл истину спасения мира".

Далее следовал ряд обычных пожеланий и вопросов. "Истина спасения мира" заставила меня громко расхохотаться. Конечно, это был ряд веселых, пикантных развлечений, на которые чудаковатый Хонс был мастер всегда.

В раздумьи я подошел к зеркалу. Сидячая жизнь в течение последних трех месяцев сильно изменила мою наружность: исчезла здоровая полнота, результат пребывания на берегах океана, слинял загар, взгляд стал рассеянным, беспокойным, лицо осунулось. В деревне у Хонса, должно быть, действительно хорошо. В конце концов, какая-нибудь неделя отдыха могла только помочь впоследствии в успешном конце работы. Я позвонил и приказал горничной собрать чемодан.

Описывать, как я приехал на вокзал, спал в душном вагоне, положив голову на плечо уснувшей толстой молочницы, и как благополучно прибыл к назначенному месту, - считаю совершенно излишним. Потрясающая сущность этого рассказа начинается с того момента, когда я увидел Хонса.

Дело было вечером. Сумеречные краски зари сияли тихим благословением, пахло полевыми цветами, росой и необыкновенно вкусным, густым, как смородинное пиво, деревенским воздухом. Хонс стоял у ворот, широко расставив руки. Он сильно изменился. В степенном, величественном господине трудно было узнать прежнего Хонса, завсегдатая маленьких кабачков и тех веселых городских мест, откуда можно уйти с распоротым животом.

- Я счастлив, - сказал он, обнимая меня, когда я соскочил с лошади, и несколько смущенный торжественностью его голоса, пытался весело засмеяться. - Пойдем же; Гриль, уберите лошадь и всыпьте ей двойную порцию ячменя. Конечно, ты удивлен тем, что я разбогател, не так ли? Это поучительная история.

В Хонсе резко вспыхнула новая для меня черта: он казался подавленным и удрученным, что совершенно и неприятно дисгармонировало с его полной, цветущей внешностью, великолепной бородой и кротким, проницательным взглядом. Костюм его был оригинален: совершенно белый, он производил впечатление, как будто на Хонса вытряхнули мешок муки. Шляпа, галстук и сапоги были тоже белые.

Мы шли через обширный красивый сад, и, пока Хонс с неестественной для него суетливостью, сбиваясь и путаясь, рассказывал мне действительно слегка подозрительную историю своего обогащения (перепродал чьи-то паи), я с любопытством осматривался. Чрезвычайно нежные, поэтические тона царствовали вокруг. Бледно-зеленые газоны, окруженные светло-желтыми лентами дорожек, примыкали к плоским цветущим клумбам, сплошь засаженным каждая каким-нибудь одним видом. Преобладали левкои и розовая гвоздика; их узорные, светлые ковры тянулись вокруг нас, заканчиваясь у высокой, хорошо выбеленной каменной ограды маленькими полями нарциссов. Своеобразный подбор растений дышал свежестью и невинностью. Не было ни одного дерева, нежно цветущая земля без малейшего темного пятнышка производила восхитительное впечатление.

- Что ты скажешь? - пробормотал Хонс, заметив мое внимание. - Заметь, что здесь нет ничего темного, так же, как и в моем доме.

- Темного? - спросил я. - Судя по твоим сапогам. Но все-таки, конечно, у тебя есть в доме чернила.

- Цветные, - горделиво произнес Хонс. - Преимущественно бледно-лиловые. Это моя система возрождения человечества.

Моя недоверчивая улыбка пришпорила Хонса. Он сказал:

- Мы войдем... и ты узнаешь... я объясню...

III

Наш разговор оборвался, потому что мы подошли к большому, каменному белому дому. Хонс открыл дверь и, пропуская меня, сказал:

- Я пойду сзади, чтобы ничем не нарушать твоего внимания.

Недоумевающий, слегка растерянный, я поднялся по лестнице. Действительно, все было светлое. Потолки, стены, ковры, оконные рамы - все поражало однообразием бледных красок, напоминавших больничные палаты в солнечный день.

- Иди дальше, - сказал Хонс, когда я остановился у двери первой комнаты.

Невольно я обернулся. В двух шагах от моей спины стоял Хонс и смотрел на меня пристальным взглядом, от которого, не знаю почему, стало жутко. В тот же момент он взял меня под руку.

- Смотри, - сказал Хонс, показывая отделку залы, - необычайная гармония света. Не к чему придраться, а?

Необычайная гармония? Я сомнительно покачал головой. Мне, по крайней мере, она не нравилась. Смертельная бледность мебели и обоев казалась мне эстетическим недомыслием. Я тотчас высказал Хонсу свои соображения по поводу этого. Он снисходительно усмехнулся.

- Знаешь, - произнес он, - пока подают есть, пойдем в кабинет, и я изложу тебе там свои убеждения.

По светлому паркету, через бело-розовый коридор мы прошли в голубой кабинет Хонса. Из любопытства я сунул палец в чернильницу, и палец стал бледно-лиловым. Хонс рассмеялся. Мы уселись.

- Видишь ли, - сказал Хонс, бегая глазами, - порочность человечества зависит безусловно от цвета и окраски окружающих нас вещей.

- Это твое мнение, - вставил я.

- Да, - торжественно продолжал Хонс, - темные цвета вносят уныние, подозрительность и кровожадность. Светлые - умиротворяют. Благотворное влияние светлых тонов неопровержимо. На этом я построил свою теорию, тщательно изгоняя из своего обихода все, что напоминает мрак. Сущность моей теории такова:

1) Люди должны ходить в светлых одеждах.

2) Жить в светлых помещениях.

3) Смотреть только на все светлое.

4) Убить ночь.

- Послушай! - сказал я. - Как же убить ночь?

- Освещением, - возразил Хонс. - У меня по крайней мере всю ночь горит электричество. Так вот: из поколения в поколение взор человека будет встречать одни нежные, светлые краски, и, естественно, что души начнут смягчаться. Пойдем ужинать. Завтра я расскажу тебе о всех моих удачах в этом направлении.

В столовой палевого оттенка мы сели за стол. Прислуживал нам лакей, одетый, как и сам Хонс, во все белое. За ужином Хонс ел мало, но тщательно угощал меня прекрасными деревенскими кушаньями.

- Хонс, - сказал я, - а ты... ты чувствуешь возрождение?

- Безусловно. - Глаза его стали унылыми. - Я чувствую себя чистым душой и телом. Во мне свет.

Я выпил стакан вина.

- Хонс, - сказал я, - мне чертовски хочется спать.

- Пойдем.

Хонс поднялся, я следовал за ним; конечно, он привел меня в светло-сиреневую комнату; я пожелал ему доброй ночи. Кротко мерцая глазами, Хонс вышел и тихо притворил дверь.

Засыпая, я громко хихикал в одеяло.

Страница 1 из 2

Назад1 2 Далее