Загрузка...
Иго войны — обложка книги
Дата написания1915-12-31
Язык книгиru
Язык оригинала0
СерияБиблиотека всемирной литературы
Возрастное ограничение12+

Описание

Книга «Иго войны» – личный дневник Ильи Петровича, гражданина Петербурга, который переживает начало и разгар Первой мировой войны, сталкиваясь с потерями, страхом и поиском смысла в хаосе.

Главный конфликт / проблема

Внутренний конфликт Ильи Петровича между чувством долга и страхом, а также потеря близких в условиях войны

Ключевые идеи

  • Страх и сомнения главного героя в начале войны.
  • Влияние войны на семейную жизнь и общественные отношения.
  • Критическое отношение к идее войны и желание сохранить мир.
  • Глубокая личная потеря и её влияние на восприятие войны
  • Разочарование в идеях победы и оправдании войны
  • Проблемы коммуникации и поддержки в семье во время войны
  • Внутренний конфликт между патриотизмом и личным горем
  • Потеря работы и ощущение бессмысленности в условиях войны
  • Страх перед наступлением немцев и ощущение угрозы
  • Любовь к семье и попытки сохранить дом как убежище
  • Проблемы с самооценкой и чувство «призрака»
  • Поиск новых возможностей и участие в помощи раненым

Вывод

Книга показывает, как война разрушает личную жизнь и общество, но человек пытается найти смысл и сохранять человечность в хаосе.

Кому полезна

  • историки
  • психологи
  • граждане, интересующиеся личными историями войны

Главные темы

  • Война и личные потери
  • Психологические последствия гражданской жизни во время войны

Персонажи

  • Илья Петрович Дементьев — 45‑летний гражданин Петербурга, не призываемый на войну, переживает страх и сомнения, но старается сохранять спокойствие. Он переживает потери и разочарование в войне, пытаясь найти смысл в хаосе, ощущая глубокую тревогу, страх, беспомощность и потерю работы, но стремится сохранить семью.
  • Александра Евгеньевна — Интеллигентная, доброжелательная, но иногда вызывает тревогу у мужа.
  • Павлуша — Отправился на фронт, умер в декабре.
  • Инна Ивановна — Часто посещает дом, выражает тревогу за Павлушу. Больной, но поправилась, участвует в семейных делах.
  • Фимочка — Помогает Илье переехать в новую квартиру, обсуждает новости о войне.

Цитаты

  • «Переименовались в Петроград. Отныне я петроградец.»
  • «Павлуша убит. Господи!»
  • Павлуша, простись со всем… ведь тебя могут убить и больше никогда ты этого не увидишь!
  • Победа… и слово какое простое, и сколько раз его слышал, а только теперь вижу, что это за сокровище… победа!
  • Идут!
  • Боже мой! Так всё…

Сводка по автору из Wikidata

1871–1919. 列昂尼德·尼古拉耶维奇·安德列耶夫. российский прозаик, драматург, публицист (1871—1919)

Читать онлайн

Страница 29 из 30

15 сентября

Уже есть два обещания: одно – счетоводом в комитет о беженцах, на небольшое жалованье; другое – на фронт, для ухода за ранеными на передовых позициях. Я настойчиво прошу второе, но, конечно, прийму и первое, если так нужно.

Инна Ивановна плоха, все зовет Павлушу.

18 сентября

Хожу с кружкой сборщиком для раненых.

20 сентября

Мог ли я когда-нибудь представить, чтобы в слезах таилось такое неизреченное счастье! И как это странно: прежде от самых непродолжительных слез начинала болеть голова, во рту являлась горечь и грудь ломило тяжелой и тупой болью, а теперь плачется легко и радостно, как любится. Особенно испытал я это во время двухдневного хождения по Петрограду с кружкой, когда каждое даяние, каждый знак симпатии к раненым вызывал во мне неописуемое волнение. И сколько добрых людей, сколько золотых сердец прошло перед моими счастливыми глазами!

Пользуясь своими длинными ногами и тем, что в товарищи мне дали хоть и маленького, но юркого и неутомимого гимназистика, я пробрался на Охту и там, среди бедных людей, рабочих и мастеровых, провел часы безмерного ликования.

– Вот это дают! – говорил мне гимназистик Федя. – Вот это так дают! Только бери.

– Да, Федечка, дают, только бери, – смеялся я на его наивную речь, а у самого просто-таки не высыхали глаза. Смотрю на рабочего или бородача-ломового, как он, туго разворачиваясь, достает свою копейку или пятак, а сам так люблю его, что даже стыдно в глаза взглянуть, люблю его руку, его бороду, люблю все в нем, как самую драгоценную истину о человеке, которую никаким войнам не затмить! И еще приятно, что эти не конфузятся и не извиняются, когда дают, не то что те, на Невском и Морской. Многие спрашивали про Федю:

– Сынок ваш, что ли?

– Нет, мы знакомые! – отвечал Федя, всегда почему-то немного обижаясь: он уже казался себе таким большим, что ничьим сыном быть не может. Он и тяжелую кружку у меня отобрал, пока не ослабел, а мне велел прикалывать значки, вообще командовал мною с полным достоинством.

Два раза меняли мы полную кружку и, оба увлекшись, доработались до такой усталости, что еле ноги волокли, особенно Федюк. Уже совсем смеркалось, когда каким-то переулочком выползли мы на берег Невы, наискосок от Ниточной мануфактуры с ее дымящими трубами, и уселись на бревнышке.

И тут долго мы наслаждались тишиной прекрасного вечера, барками и пароходами, ширью Невы, красотою розового в дымных облаках заката… никогда не забуду этого вечера. От прошедшего буксира набегали волночки на плоский берег и тихо плескались, охтинские ребятишки в тени выползших на берег огромных барок доигрывали вечернюю игру, а на том берегу уже зажглись кое-где голубые огни фонарей, и было на душе такое спокойствие и чистота, как будто и сам я стал ребенком. Я молчал, и Федя, сперва горячо болтавший о германцах, также затих и задумался; потом прошли куда-то по Охтинскому мосту солдаты – до нас, среди грохота езды по далекому мосту, донеслась только отрывками их песня.

– Солдаты поют? – встрепенулся Федюк. – Где это они?

– На мосту… слушай, слушай!

Как хорошо, что поют солдаты без искусства, природными голосами, так и узнаешь в этих голосах и их молодость, и Россию, и деревню, и весь народ. Уже и песня смолкла, уже стемнело и весь тот берег покрылся огоньками в окнах и фонарях, а я все думал о том невыразимом, что есть солдаты и Россия… Россия. Словно во сне увидел лес осенний и осеннюю дорогу, ночные огоньки в избах, мужика на телеге. Представил себе лошадиную морду – и в ней открывалось что-то милое, и с нежной благодарностью думалось о ее вековечной работе, о других лошадях, о других деревнях, селах и городах… Оказалось же, что я попросту задремал, а Федюк – вот горе-то! – не только задремал, а и крепко-накрепко заснул, прижавшись ко мне головой. Слава Богу, хоть вечер был теплый, совсем летний. Поднял я его свалившийся картузик, а самого никак не могу привести в чувство, валится на меня, да и только! Насилу заставил глаза открыть. Бормочет:

– Ей-Богу, не могу идти.

– Я бы тебя донес, да силы не хватит. Дойдем хоть до парохода, а потом по Суворовскому на трамвае поедем.

– До парохода пойдем, – согласился Федюк: очень любит пароходы мой уважаемый товарищ.

Так два дня мы с ним работали. К сожалению, вчера был дождь и поневоле приходилось сокращать сборы; но чувство то же и радость та же, и еще ярче светил человек среди осенней грязи и ненастья.

Кажется, получаю назначение на фронт.

24 сентября

Схоронили Инну Ивановну. Уже давно только притворялась она, что живет, и ушла-таки к своему Павлуше. Не знаю, встретятся ли они там, но оба они в одном отныне, что нам неведомо; там же и Лидочка моя, там и я буду.

Но сколько умирает! Как просеку вырубает кто-то, и с каждым днем редеет знакомый лес.

Ходят упорные слухи, да и газеты говорят, что немецкое наступление приостановлено. С весны непрерывно, шаг за шагом, двигались они на Россию и, наконец, остановились перед Ригой и Двинском; но по-прежнему, точно через невысокий заборчик, смотрят на нас их угрожающие глаза и в темной неизвестности таятся наступающие дни.

Страница 29 из 30

Вам также может понравиться

Страница 1 из 102

Назад12102Далее