Сборник сатирических пьес и автобиографических размышлений Владимира Маяковского, в котором автор высмеивает бюрократические барьеры, исследует абсурд идеологической системы и одновременно погружается в собственные воспоминания о детстве, любви и войне, раскрывая внутренний конфликт и стремление к творческому возрождению.

Главный конфликт / проблема

Конфликт между инновацией и бюрократией, а также внутренний конфликт автора с обществом и войной

Ключевые идеи

Бюрократия препятствует развитию инноваций.
Сатирическое изображение советской власти и её символов.
Сатира на советскую бюрократию и идеологию
Абсурдность человеческих действий и времени как инструмента
Пародия на научные эксперименты и возрождение
Тема любви и человеческих отношений в контексте идеологии
Внутренний конфликт автора и поиск своего места в мире.
Любовь как неизменная и сильная сила, преодолевающая все препятствия.
Память о родине и войне
Личное восприятие времени и семейных отношений
Надежды на будущее страны

Вывод

Книга приводит к осознанию бессмысленности бюрократических барьеров и необходимости внутреннего возрождения, подчёркивая важность творчества и личной свободы.

Кому полезна

Любители сатиры и абсурда
Историки и студенты литературы
Читатели, интересующиеся советской эпохой
Люди, ищущие глубокие размышления о жизни

Главные темы

Бюрократия и инновации
Идеологический абсурд
Внутренний конфликт автора
Война и память

Персонажи

Чудаков — Творческий, но непонятный персонаж, пытающийся объяснить свою идею. Ответственный за техническую часть, проверяет линии и готовит пассажиров
Велосипедкин — Практичный, но иногда конфликтный персонаж. Следит за манометром и поддерживает дисциплину
Фосфорическая женщина — Приходит, чтобы убедить в необходимости машины времени. Контролирует технические параметры машины, обеспечивает идеологическую чистоту
Победоносиков — Бюрократический руководитель, который отказывает в проекте. Требует компенсацию и документы, конфликтует с другими пассажирами
Оптимистенко — Бюрократ, который отказывает в проекте. Обсуждает бюрократические детали, пытается получить буфет
Ночкин — Отвечает за финансы, но не поддерживает проект
Фоскин — Меняет стекло и отвечает за технические детали
Двойкин — Проверяет рессоры и обеспечивает плавность хода
Тройкин — Контролирует доступ к машине
Понт Кич — Пытается получить билет, участвует в обсуждениях
Иван Иванович — Обсуждает социализм и достижения
Клоп — Символ возрождения

Цитаты

«Прыгайте! Гогочите! Смотрите на это! Это – письмо! Это написано пятьдесят лет тому вперед.»
«Бюрократия – это как туман, который закрывает видимость будущего.»
Марш времени Взвивайся, песня, рей, моя, над маршем красных рот! Впе — ред, вре‑ мя! Вре — мя, вперед!
Клоп, клопик, клопуля!!!
Мальчишкой я в меру любовью был одаренный.
Не смоют любовь ни ссоры, ни версты.
Я много дарил конфект да букетов, но больше всех дорогих даров я помню морковь драгоценную эту
Я люблю эту землю, но нельзя забыть землю, с которой вдвоем голодал

Сводка по автору из Wikidata

1893–1930. Владимир Маяковский. русский поэт-футурист, драматург и публицист (1893—1930)

Читать онлайн

Страница 31 из 34

11

Несется жизнь, овеевая, проста, суха. Живу в домах Стахеева я, теперь Веэсэнха. Свезли, винтовкой звякая, богатых и кассы. Теперь здесь всякие и люди и классы. Зимой в печурку-пчелку суют тома шекспирьи. Зубами щелкают, — картошка — пир им. А летом слушают асфальт с копейками в окне: – Трансваль, Трансваль, страна моя, ты вся горишь в огне! — Я в этом каменном котле варюсь, и эта жизнь — и бег, и бой, и сон, и тлен — в домовьи этажи отражена от пят до лба, грозою омываемая, как отражается толпа идущими трамваями. В пальбу присев на корточки, в покой глазами к форточке, чтоб было видней, я в комнатенке-лодочке проплыл три тыщи дней.

12

Ходят спекулянты вокруг Главтопа. Обнимут, зацелуют, убьют за руп. Секретарши ответственные валенками топают. За хлебными карточками стоят лесорубы. Много дела, мало горя им, фунт – целый! — первой категории Рубят, липовый чай выкушав. – Мы не Филипповы, мы — привыкши. Будет обед, будет ужин, — белых бы вон отбить от ворот. Есть захотелось, пояс — потуже, в руки винтовку и на фронт. — А мимо — незаменимый, Стуча сапогом, идет за пайком — Правление выдало урюк и повидло. Богатые — ловче, едят у Зунделовича. Ни щей, ни каш — бифштекс с бульоном, хлеб ваш, полтора миллиона. Ученому хуже: фосфор нужен, масло на блюдце. Но, как на́зло, есть революция, а нету масла. Они научные. Напишут, вылечат. Мандат, собственноручный, Анатоль Васильича. Где хлеб да мяса́, придут на час к вам. Читает комиссар мандат Луначарского: «Так… сахар… так… жирок вам. Дров… березовых… посуше поленья… и шубу широкого потребленья. Я вас, товарищ, спрашиваю в упор. Хотите — берите головной убор. Приходит каждый с разной блажью. Берите пока што ногу лошажью!» Мех на глаза, как баба-яга, идут назад на трех ногах.

13

Двенадцать квадратных аршин жилья. Четверо в помещении — Лиля, Ося, я и собака Щеник. Шапчонку взял оборванную и вытащил салазки. – Куда идешь? — В уборную иду. На Ярославский. Как парус, шуба на весу, воняет козлом она. В санях полено везу, забрал забор разломанный Полено — тушею, тверже камня. Как будто вспухшее колено великанье. Вхожу с бревном в обнимку. Запотел, вымок. Важно и чинно строгаю перочинным. Нож — ржа. Режу. Радуюсь. В голове жар подымает градус. Зацветают луга, май поет в уши — это тянется угар из-под черных вьюшек. Четверо сосулек свернулись, уснули. Приходят люди, ходят, будят. Добудились еле — с углей угорели. В окно — сугроб. Глядит горбат. Не вымерзли покамест? Морозы в ночь идут, скрипят снегами-сапогами. Небосвод, наклонившийся на комнату мою, морем заката обли́т. По розовой глади моря, на юг — тучи-корабли. За гладь, за розовую, бросать якоря, туда, где березовые дрова горят. Я много в теплых странах плутал. Но только в этой зиме понятной стала мне теплота любовей, дружб и семей. Лишь лежа в такую вот гололедь, зубами вместе проляскав — поймешь: нельзя на людей жалеть ни одеяло, ни ласку. Землю, где воздух, как сладкий морс, бросишь и мчишь, колеся, — но землю, с которою вместе мерз, вовек разлюбить нельзя.

14

Скрыла та зима, худа и строга, всех, кто на́век ушел ко сну. Где уж тут словам! И в этих строках боли волжской я не коснусь. Я дни беру из ряда дней, что с тыщей дней в родне. Из серой полосы деньки, их гнали годы — водники — не очень сытенькие, не очень голодненькие. Если я чего написал, если чего сказал — тому виной глаза-небеса, любимой моей глаза. Круглые да карие, горячие до гари. Телефон взбесился шалый, в ухо грохнул обухом: карие глазища сжала голода опухоль. Врач наболтал — чтоб глаза глазели, нужна теплота, нужна зелень. Не домой, не на суп, а к любимой в гости, две морковинки несу за зеленый хвостик. Я много дарил конфект да букетов, но больше всех дорогих даров я помню морковь драгоценную эту и пол — полена березовых дров. Мокрые, тощие под мышкой дровинки, чуть потолще средней бровинки. Вспухли щеки. Глазки — щелки. Зелень и ласки вы́ходили глазки. Больше блюдца, смотрят революцию. Мне легше, чем всем, — я Маяковский. Сижу и ем кусок конский. Скрип — дверь, плача. Сестра младшая. – Здравствуй, Володя! – Здравствуй, Оля! – Завтра новогодие — нет ли соли? — Делю, в ладонях вешаю щепотку отсыревшую. Одолевая снег и страх, скользит сестра, идет сестра, бредет трехверстной Преснею солить картошку пресную. Рядом мороз шел и рос. Затевал щекотку — отдай щепотку. Пришла, а соль не валится — примерзла к пальцам. За стенкой шарк: «Иди, жена, продай пиджак, купи пшена». Окно, — с него идут снега, мягка снегов тиха нога. Бела, гола столиц скала. Прилип к скале лесов скелет. И вот из-за леса небу в шаль вползает солнца вша. Декабрьский рассвет, изможденный и поздний, встает над Москвой горячкой тифозной. Ушли тучи к странам тучным. За тучей берегом лежит Америка. Лежала, лакала кофе, какао. В лицо вам, толще свиных причуд, круглей ресторанных блюд, из нищей нашей земли кричу: Я землю эту люблю. Можно забыть, где и когда пузы растил и зобы, но землю, с которой вдвоем голодал, — нельзя никогда забыть!

Страница 31 из 34

Назад 1…30 31 32…34 Далее