В том, что сохранилось в его архиве, далеко не все равноценно. Много стихов написано «на случай», в связи с юбилеями, по поводу политических событий (известно, что Чулков «был всегда взволнован политическими событиями, кипел, строил предположения»), а иногда и просто подарено «на память» полюбившемуся собеседнику, просто милому человеку. Последнее, кстати, прекрасно отражает характер Чулкова – человека, необычайно пытливого, доброжелательного и внимательного к людям. Ведь в его «домике-крошечке в три окошечка» на Смоленской площади в течение полутора десятков лет по воскресеньям собирался поистине творческий «цвет столицы» – Ю. Верховский, О. Бутомо-Названова, В. Пяст, Б. Тернавцев, П. Попов, Н. Клюев, П. Васильев, М. Кузмин, А. Ахматова, дочери В. Розанова, Е. Лансере, Л. Леонов, А. Белый, Н. Гудзий, И. Розанов, А. Златовратский, А. Чичерин, Н. Павлович, И. Новиков, М. Цявловский, Г.Рачинский, Н. Тарабукин, И. Рукавишников, В. Иванов, К. Бальмонт, А. Голубкина и др.

В своем дневнике он писал: «Я медленно развивался и созревал как писатель. И почерк мой установился и окреп довольно поздно. Александр Блок, который <…> признавал меня поэтом, не успел, однако, прочесть того, что я считаю наиболее удачным и совершенным. <…> Удивительно не то, что он бранил меня в дневнике, а удивительно, что он все-таки признавал меня „в кредит“. <…> „В кредит“ признавали меня Вяч. Иванов, Сологуб и еще некоторые» [4]. Для настоящей публикации составителем отобраны «наиболее удачные совершенные», на его взгляд, стихи. Они свидетельствуют о постоянном внутреннем напряжении, в котором протекала жизнь поэта в советское время. Это своего рода лирически воплощенные «откровенные мысли» (так назвал свой тайный дневник Чулков), требующие понимания и сопереживания.

К сожалению, и сегодня – после публикации нескольких его книг: «Валтасарово царство» (1998), «Жизнь Пушкина» (1999), «Годы странствий» (2000) – имя Г. И. Чулкова по-прежнему мало что говорит даже знатоку литературы. Но молчание и забвение сопровождало его и в последние двадцать лет жизни. И хотя его активность не убывала и после 1917 года, то, что создает убеленный сединами писатель, не устраивало советскую литературную общественность. Сборники его рассказов «Посрамленные бесы» (1921) и «Вечерние зори» (1924), или обращенные или к недавнему прошлому (Первая мировая война, дни между Февралем и Октябрем), или представляющие собой переосмысление житий святых, демонстрируют явное нежелание касаться современности. Постепенно Чулков все дальше и дальше уходит от XX века, погружаясь в декабристскую эпоху (психологические портреты декабристов «Мятежники», 1925; роман «Salto mortale, или Повесть о молодом вольнодумце Пьере Вольховском»), интересуясь природой власти (портреты русских государей «Императоры», 1928).

Но ни его исторические разработки, ни его воспоминания не получают одобрения. И вот уже рассыпан типографский набор романа из жизни «петербургских мечтателей» «Семеновский плац», в рукописи остались биографические исследования «Жизнь Достоевского», «Жизнь Рылеева». Приходилось тщательно скрывать даже от самых близких создание самой «опасной» для режима повести «Вредитель» (1931-32), главному герою которой – Якову Адамовичу Макковееву – Чулков доверил свои самые сокровенные свои размышления о судьбе и спасении, личной вине и грехе, наделил его способностью испытать на склоне дней подлинную любовь и даже мучиться болезнью (эмфиземою легких), от которой страдал сам. Описывая страхи, подозрения, терзания Макковеева, он запечатлел свою боль и свои муки. Но и предъявил строгий счет себе как человеку, склонному к компромиссам, поскольку все же не оставлял попыток «вписаться» в существующие литературные рамки: из поездок по стране привозил «производственные очерки» об открытии и эксплуатации нефтяных месторождений, создал роман («Добыча») о вредителях, препятствующих становлению социализма на просторах великой родины.

Но все оказывается бесполезным, и Чулков-прозаик постепенно оттесняется на обочину литературной жизни. И тогда художник превращается в дотошного литературоведа, открывающего архив Тютчева, выпускающего первое полное, текстологически выверенное собрание сочинений поэта, работает над усовершенствованием жанра беллетризированной биографии (книга о Пушкине).

Подлинные же мысли, чувства, настроения приходилось тщательно камуфлировать (религиозный подтекст биографии Пушкина был понят только посвященными). Может быть, только в трагикомедии о Дон Кихоте (1935) удалось Чулкову слегка приоткрыть свою душу, создав образ чудака и безумца, благородного, вежливого, симпатичного старика, который поэтичностью натуры и возвышенностью своих исканий пленяет хорошенькую девушку, влюбляющуюся в него и не замечающую, что у окружающих он вызывает смех. Это, несомненно, автобиографический мотив, потому что в последние годы Чулкова намеренно «чудил» (чего стоит один его рассказ о демонах-суккубах, обитающих в Ялтинском Доме творчества! [5]) и испытал, хоть и греховную, но бесконечно прекрасную и высокую любовь к юной «волшебнице и плясунье», как он называл ее в письмах, – Людмиле Лебедевой. Даже имя ее приводило его в трепет, и он «отзывался» на него подлинно поэтически: «Милая Людмила Михайловна! Какая чудесная аллитерация в этом обращении! Из одиннадцати согласных восемь плавных (л-м-н) и только три согласные иные, а из этих трех только одна твердая – д. Она необходима, конечно, как кормило на корабле… Все обращение поет, обольщая сердце. И не только имя Ваше. Вся Вы певучая» [6].

Возможно, что жизненная дилемма, перед которой оказался стареющий поэт, напоминала ему судьбу почитаемого им Тютчева с его поздней страстью к Е. Денисьевой (неслучайно он именно в разгар своего романа пишет исследование «Последняя любовь Тютчева», 1928). И стихи, посвященные Л. М. Лебедевой, которые можно объединить в «лебедевский» цикл, создавались им по аналогии с «денисьевским» циклом. И так же, как и Тютчев, он, переживая благодарность за дарованное счастье, терзался раскаянием, и, понимая, что новая любовь не способна заглушить существующую глубокую привязанность к жене, все равно чувствовал свое бессилие перед любовным искушением.

Хотя искушением ли? Не о более ли глубоких и сложных отношениях-обязательствах говорят строки его дневника: «Я все больше и больше люблю мою жену, но я никак не могу не страдать за тех, с кем я был связан тоже „любовью“ (я не знаю какою). Пусть моя брачная связь крепка (смерть Володи ее навек освятила), но как мне быть с измученным сердцем той несчастной Агари, за судьбу коей я тоже отвечаю?» [7].

А вот слова, обращаемые к жене:

Все проходит, Только я стою, как прежде На коленях, Друг мой нежный, И тебе, моей надежде, Предаю мой дух мятежный.

Вполне понятно, что и «мятежные» строки его любовных лирических признаний не могли быть напечатаны в свое время.

Страница 2 из 9

Назад 1 2 3…9 Далее