В начале репетиции режиссёр, разочарованный в исполнении пьесы, объявляет паузу, и в ходе дискуссии актёры и автор спорят о смысле произведения, создавая конфликт между творческими подходами.

Главный конфликт / проблема

Конфликт между желанием артистов свободно интерпретировать и директивой режиссёра, а также разногласия о роли автора и актёров.

Ключевые идеи

Трудности передачи скрытого смысла пьесы и конфликт между режиссёром и актёрами
Критика автора и обсуждение роли искусства как «производства» уныния
Разногласия о свободе творчества и ответственности автора

Вывод

Книга подчёркивает, что творческий процесс требует баланса между контролем и свободой, а также взаимного уважения между автором, режиссёром и актёрами.

Кому полезна

Театральные деятели
Режиссёры
Актёры
Писатели
Студенты театрального искусства

Главные темы

Творческий конфликт
Роль автора и актёров
Искусство и наука

Персонажи

Режиссёр — Преувеличенно презирает артистов, рассматривает их как музыкальные инструменты, утомлённый неудачными попытками донести тайный смысл пьесы
Павел Фёдорович — Объясняет свои мотивы, говорит о связи искусства и науки, отвечает на критику
Лидочка — Беспокоит её роль как «несчастной женщины», ищет свободу в исполнении, критически относится к автору и режиссёру
Иван — Критически относится к пьесе, считает её «детской» и «старинной», выражает недовольство автором
Герой — Выражает недовольство автором, обвиняет его в «пошлости» и «скупости»
Андрей Степанович Пушкин — Выражает недовольство режиссёром и актёрами

Цитаты

Это – не так
Креаторов! – шумел герой

Сводка по автору из Wikidata

1868–1936. Алексей Максимович Пешков. русский писатель, прозаик, драматург (1868–1936)

Читать онлайн

Страница 3 из 9

Потом оказалось, что любимый автор новатора – старик Диккенс, любимое блюдо – битки с луком, а женщина, любимая им, должна каждую минуту помнить, что художник равен богу не только потому, что «создаёт миры», но и потому, что рассчитывает на бессмертие. Создавая миры, он нуждается в непрерывных заботах о нём, нужно следить за порядком в его бельевом шкафе, наблюдать за целостью пуговиц на панталонах, делать так, чтоб его утренний кофе был в меру горяч, а дни его текли спокойно, – до поры, пока он в этом нуждается. Вообще нужно устранять всё, что способно испортить настроение творца миров, и совершенно необходимо, чтоб в часы вдохновений художника жизнь умеряла свой шум и бег, судорожный свой трепет, тайный смысл которого доступен только божественному разуму художника. Да, жизнь с таким человеком требует от женщины очень многого и, будучи, в сущности, довольно однообразной, является в то же время весьма тревожной, ответственной.

Всё-таки – они почти три года любили друг друга, он – в меру своих сил, она, конечно, – свыше меры; он был для неё тот четвёртый, которому она сказала, что он – её первая, «настоящая» любовь. Ей вспомнилось печальное изумление, которое так холодно и крепко обняло её, её душу, когда она почувствовала, что этот человек исхитрился в два года исчерпать и осушить поток её чувства. На дне потока оказался серый слой житейских мелочей, пыльный песок обыкновенных «комнатных» слов. Потом явилась маленькая поэтесса, пухлая, кудрявая, как овца, с фарфоровым личиком и наивным восторгом в стеклянных, овечьих глазах. Изменение вкуса своего он объяснил не очень оригинально:

– Художник должен быть всегда влюблён, любовь – основа искусства, – сказал он, но, видимо, сам устыдился этих слов и тотчас заменил их грубым, но метким афоризмом одного знаменитого певца:

«В искусстве надо ржать».

Не изменяя смысла прежде сказанных слов, эти были более точны, – именно лирическим ржанием он и создал себе славу. Но вот уже лет пять он пишет романы и пьесы, в которых пафос и лирику Эроса всё более заглушает что-то иное, что напоминает осторожную речь медика о трудно больном. Но и эта осторожность, кажется, начинает покидать его; недавно, к одной из повестей своих, где поэзия уступала философии, он взял эпиграфом шутку философа грека:

«– Умер ли ты, Пиррон?

– Не знаю».

Впрочем, это не мешает ему довольно настойчиво ухаживать за Лидочкой.

Увлечённая в холодный сумрак воспоминаний, героиня перестала слушать спор; её возвратил к действительности тоскливый и раздражённый голос Лидочки:

– О, боже, когда они кончат?

По всему было видно, что кончить они не спешат; стоя близко друг к другу, они, точно связанные невидимыми путами, размахивали руками, наклоняясь, выпрямляясь, отступая на шаг друг от друга и снова соприкасаясь. В пустом мешке сцены непрерывно и гулко, вперебой, звучали их сердитые голоса, им бестактно вторила возня рабочих за кулисами, настойчивый стук молотков, надсадный скрип каких-то досок, визг гвоздей, выдираемых из дерева клещами, и порою чей-то глубокий бас, напоминая гул отдалённого грома, мрачно произносил странные слова:

– Давай небо…

В глубине сцены, среди нагромождённых скал, изредка появлялась голова в измятом картузе без козырька, бородатое, тёмное лицо, длинная, голая рука, сердитый голос спрашивал:

– Так, что ли?

Режиссёр, безуспешно стараясь сохранить тон спокойный и небрежный, доказывал герою, считая на пальцах:

– Во-вторых: свобода творчества…

А комик жалобно кричал:

– Когда я умру – будет так, как будто меня никогда и не было на земле…

– Это могут сказать миллионы людей…

– Ага? Миллионы! – кричал комик в лоб режиссёра.

– Я хочу жить по законам моей души…

– Пожалуйста! Я вам не мешаю. Но я говорю: во-вторых…

– Вы уже говорили во-вторых…

– Позвольте же! Я спрашиваю…

– Да. Ну-с?

– Можете вы изменить законы чувствований, мышления о космосе, о вселенной?

Герой окончательно освирепел; сильным жестом оттолкнув от себя что-то, он крикнул:

– К чёрту вселенную! Вселенная – это я, человек!

Режиссёр насмешливо огрызнулся:

– Не ново. Сказано ещё стариком Германом Гейне!

– Генрих Гейне, – решительно поправила героиня.

– Суть не в именах. Здесь не адрес-календарь репетируют…

Бесшумно, как привидение, из правой кулисы выдвинулся длинный, тонкий человек в узком, сером халате, замазанном пятнами красок, над его стёртым лицом буйно торчали встрёпанные волосы, и был он похож на трубу, которая дымит. Глухим басом, мрачно и лениво он спросил:

– Что же делать с небом?

Эти слова, необычные в иной обстановке, этот безнадёжный вопрос человека, видимо, отчаявшегося в чём-то, показался теперь необычным даже и здесь; спорившие умолкли, героиня, человек религиозный, испуганно взмахнула рукою, комик неодобрительно замычал, герой, торопливо сунув руки в карманы пальто, отошёл к рампе, а режиссёр, взмахнув головою, спросил с тревогой:

– А… а что случилось?

– Луну пускать или только звёзды?

– Луну! – с досадой сказал режиссёр. – Не очень ярко, как бы сквозь туман. Слева – луну, а ниже её и правее – Венера, утренняя звезда, – понимаете? Но – я говорю вам это второй раз – обратите же внимание! На небе, как раз с левой стороны, отпечатана чья-то пятерня и потом грязное пятно, в форме дыни…

– Рабочие, – мрачно сказал человек.

– Закрасьте!..

– Двое пьяных. Один уже заснул, а другой…

– Непременно закрасьте!

– Конечно, – согласился человек и, повернувшись, точно надетый на стержень, растаял в сумраке кулисы.

– Астроном, – заметил комик, вздохнув, присел на скалу и начал раскладывать на коленях табак, бумагу, а режиссёр, погладив ладонями синие щёки, миролюбиво предложил:

– Начнёмте… Мы остановились на сцене Аркадия и Серафимы, – где же Лидия Александровна?

Глядя в тетрадку роли, героиня сказала:

– После слов Аркадия: «Мы пойдём с тобой дорогой избранных» – вхожу я, начинаю: «А – я? Ты и меня ведь звал с собой на этот путь», – я говорю это с иронией?

Режиссёр отчаянно взмахнул руками:

– Ничего подобного! Иначе мы выскочим из тона пьесы. Нет, вы понимаете неизбежность его измены вам, вы миритесь с нею, скрывая боль, вы – тоже избранная…

– Для истязания, – сердито докончил герой. Он всё ещё волновался, – впрочем, такова его профессия. Расхаживая по сцене у рампы, он сунул большие пальцы рук в верхние карманы жилета, что делало его похожим на танцующего еврея, смотрел во тьму зала и негодующе морщил своё дородное, бритое лицо, двигая бровями, большими, как усы.

– Чёрт знает, как глупа эта пьеса! А меня хотят убедить, что тут какая-то премудрая романтика, философия…

– Когда философствую я, – заговорил комик, дымя папиросой, и вдруг, сняв котелок с головы, почтительно упёрся лысиной во тьму кулисы, откуда, сопровождаемый Лидочкой, спокойно, как орёл, выплыл большой, седобородый человек в широком пальто. Медленным движением руки он снял мягкую шляпу, обнажив пышные волосы, улыбнулся героине, показав золотые зубы, и поднёс её руку к своей бороде.

– Здравствуйте, – необыкновенно громко сказала она, почему-то с ударением на последнем слоге.

Страница 3 из 9

Назад 1 2 3 4…9 Далее