Загрузка...
Рудин — обложка книги
Дата написания1855-12-31
Язык книгиru
СерияКлассическая и современная проза
Возрастное ограничение12+
Темы
становление героя

Описание

В романе Т. И. Тургенева «Рудин» описывается жизнь и внутренний мир главного героя, философа и манипулятора Дмитрия Рудина, и его влияние на окружение. Через серию встреч и дебатов с местными аристократами, интеллигентами и простыми людьми автор раскрывает темы гостеприимства, социальной ответственности, любви и конфликтов между личными убеждениями и общественными ожиданиями.

Главный конфликт / проблема

Внутренний конфликт Рудина между личными чувствами и общественными ожиданиями, а также конфликт между скептицизмом и верой в общие принципы

Ключевые идеи

  • Гостеприимство и забота о больных как проявление доброты и статуса в сельском обществе.
  • Контраст между традиционными ценностями и влиянием внешних (особенно европейских) идей, представленными бароном и Пандалевским.
  • Факты важнее общих рассуждений
  • Скептицизм как разрушительная сила
  • Необходимость веры в собственные убеждения
  • Влияние образования и просвещения на личность
  • Манипуляция и влияние интеллектуала на окружающих
  • Трагическая и комическая природа любви
  • Внутренний конфликт между личными чувствами и общественными ожиданиями
  • Любовь и разочарование в отношениях,
  • Конфликт между личными желаниями и общественными ожиданиями
  • Философские поиски Рудина и его стремление к истине

Вывод

Книга приводит к осознанию того, что личные убеждения и общественные нормы часто конфликтуют, и что честность и открытость важны для гармоничного существования

Кому полезна

  • Любители классической русской литературы
  • Студенты русской литературы
  • Люди, интересующиеся историей России XIX века
  • Психологи, изучающие влияние личности

Главные темы

  • Социальные связи и гостеприимство
  • Философские дебаты и влияние
  • Любовные отношения и внутренний конфликт
  • Общественные ожидания и разлука

Цитаты

  • Смертный часик пришел, голубушка!
  • Браво! – воскликнула Дарья Михайловна.
  • Браво, браво, разбит Пигасов, разбит!
  • Вы не верите в пользу общих рассуждений, вы не верите в убеждения…
  • «Я люблю вас»
  • «Наталья Алексеевна, вы можете не ожидать…»
  • "Мать всё знает. Г-н Пандалевский подсмотрел нас третьего дня и рассказал ей о нашем свидании."
  • "Я решился уехать. Мне другого выхода нет. Отъездом моим прекращаются все недоразумения."
  • «Ничего не может быть хуже и обиднее слишком поздно пришедшего счастья»
  • «Путь к истине, даже если он ведет в нищету, всё равно стоит пройти»

Сводка по автору из Wikidata

1818–1883. 伊万·谢尔盖耶维奇·屠格涅夫. русский писатель, поэт, публицист, драматург и переводчик (1818—1883)

Читать онлайн

Страница 33 из 34

– Рудин! – воскликнул он, – зачем ты мне это говоришь? Чем я заслужил это от тебя? Что я за судья такой, и что бы я был за человек, если б, при виде твоих впалых щек и морщин, слово: фраза – могло прийти в голову? Ты хочешь знать, что я думаю о тебе? Изволь! Я думаю: вот человек… с его способностями, чего бы не мог он достигнуть, какими земными выгодами не обладал бы теперь, если б захотел!.. а я его встречаю голодным, без пристанища…

– Я возбуждаю твое сожаление, – промолвил глухо Рудин.

– Нет, ты ошибаешься. Ты уважение мне внушаешь – вот что. Кто тебе мешал проводить годы за годами у этого помещика, твоего приятеля, который, я вполне уверен, если б ты только захотел под него подлаживаться, упрочил бы твое состояние? Отчего ты не мог ужиться в гимназии, отчего ты – странный человек! – с какими бы помыслами ни начинал дело, всякий раз непременно кончал его тем, что жертвовал своими личными выгодами, не пускал корней в недобрую почву, как она жирна ни была?

– Я родился перекати-полем, – продолжал Рудин с унылой усмешкой. – Я не могу остановиться.

– Это правда: но ты не можешь остановиться не оттого, что в тебе червь живет, как ты сказал мне сначала… Не червь в тебе живет, не дух праздного беспокойства: огонь любви к истине в тебе горит, и, видно, несмотря на все твои дрязги, он горит в тебе сильнее, чем во многих, которые даже не считают себя эгоистами, а тебя, пожалуй, называют интриганом. Да я первый на твоем месте давно бы заставил замолчать в себе этого червя и примирился бы со всем; а в тебе даже желчи не прибавилось, и ты, я уверен, сегодня же, сейчас, готов опять приняться за новую работу, как юноша.

– Нет, брат, я теперь устал, – проговорил Рудин. – С меня довольно.

– Устал! Другой бы умер давно. Ты говоришь, смерть примиряет, а жизнь, ты думаешь, не примиряет? Кто пожил, да не сделался снисходительным к другим, тот сам не заслуживает снисхождения. А кто может сказать, что он в снисхождении не нуждается? Ты сделал, что мог, боролся, пока мог… Чего же больше? Наши дороги разошлись…

– Ты, брат, совсем другой человек, нежели я, – перебил Рудин со вздохом.

– Наши дороги разошлись, – продолжал Лежнев, – может быть, именно оттого, что, благодаря моему состоянию, холодной крови да другим счастливым обстоятельствам, ничто мне не мешало сидеть сиднем да оставаться зрителем, сложив руки, а ты должен был выйти на поле, засучить рукава, трудиться, работать. Наши дороги разошлись… но посмотри, как мы близки друг другу. Ведь мы говорим с тобой почти одним языком, с полунамека понимаем друг друга, на одних чувствах выросли. Ведь уж мало нас остается, брат; ведь мы с тобой последние могикане! Мы могли расходиться, даже враждовать в старые годы, когда еще много жизни оставалось впереди; но теперь, когда толпа редеет вокруг нас, когда новые поколения идут мимо нас, к не нашим целям, нам надобно крепко держаться друг за друга. Чокнемся, брат, и давай-ка по-старинному: Gaudeamus igitur![ 31]

Приятели чокнулись стаканами и пропели растроганными и фальшивыми, прямо русскими голосами старинную студенческую песню.

– Вот ты теперь в деревню едешь, – заговорил опять Лежнев. – Не думаю, чтоб ты долго в ней остался, и не могу себе представить, чем, где и как ты кончишь… Но помни: что бы с тобой ни случилось, у тебя всегда есть место, есть гнездо, куда ты можешь укрыться. Это мой дом… слышишь, старина? У мысли тоже есть свои инвалиды: надобно, чтоб и у них был приют.

Рудин встал.

– Спасибо тебе, брат, – продолжал он. – Спасибо! Не забуду я тебе этого. Да только приюта я не стою. Испортил я свою жизнь и не служил мысли, как следует…

– Молчи! – продолжал Лежнев. – Каждый остается тем, чем сделала его природа, и больше требовать от него нельзя! Ты назвал себя Вечным Жидом… А почему ты знаешь, может быть, тебе и следует так вечно странствовать, может быть, ты исполняешь этим высшее, для тебя самого неизвестное назначение: народная мудрость гласит недаром, что все мы под Богом ходим. Ты едешь, – продолжал Лежнев, видя, что Рудин брался за шапку. – Ты не останешься ночевать?

– Еду! прощай. Спасибо… А кончу я скверно.

– Это знает Бог… Ты решительно едешь?

– Еду. Прощай. Не поминай меня лихом.

– Ну, не поминай же лихом и меня… и не забудь, что я сказал тебе. Прощай…

Приятели обнялись. Рудин быстро вышел.

Лежнев долго ходил взад и вперед по комнате, остановился перед окном, подумал, промолвил вполголоса: «бедняк!» – и, сев за стол, начал писать письмо к своей жене.

А на дворе поднялся ветер и завыл зловещим завываньем, тяжело и злобно ударяясь в звенящие стекла. Наступила долгая осенняя ночь. Хорошо тому, кто в такие ночи сидит под кровом дома, у кого есть теплый уголок… И да поможет Господь всем бесприютным скитальцам!

В знойный полдень 26 июня 1848 года, в Париже, когда уже восстание «национальных мастерских» было почти подавлено, в одном из тесных переулков предместия св. Антония баталион линейного войска брал баррикаду. Несколько пушечных выстрелов уже разбили ее; ее защитники, оставшиеся в живых, ее покидали и только думали о собственном спасении, как вдруг на самой ее вершине, на продавленном кузове поваленного омнибуса, появился высокий человек в старом сюртуке, подпоясанном красным шарфом, и соломенной шляпе на седых, растрепанных волосах. В одной руке он держал красное знамя, в другой – кривую и тупую саблю, и кричал что-то напряженным, тонким голосом, карабкаясь кверху и помахивая и знаменем, и саблей. Венсенский стрелок прицелился в него – выстрелил… Высокий человек выронил знамя – и, как мешок, повалился лицом вниз, точно в ноги кому-то поклонился… Пуля прошла ему сквозь самое сердце.

– Tiens! – сказал один из убегавших insurgés другому, – on vient de tuer le Polonais.[ 32]

– Birge![ 33] – ответил тот, и оба бросились в подвал дома, у которого все ставни были закрыты и стены пестрели следами пуль и ядер.

Это «Polonais» был – Дмитрий Рудин.

Страница 33 из 34

Вам также может понравиться

Страница 1 из 402

Назад12402Далее