Загрузка...
Ат-Даван — обложка книги
Дата написания1891-12-31
Язык книгиru
СерияСибирские рассказы и очерки
Возрастное ограничение12+

Описание

Книга описывает путешествие автора и спутника по реке Лене, их прибытие в отдалённую станцию Ат‑Даван, встречи с местными жителями, песни и конфликты, в том числе спор о прогонах, показывая суровую природу Сибири и сложные отношения между людьми.

Главный конфликт / проблема

Спор о прогонах и оплате лошадей между Арабином и Кругликовым, отражающий конфликт власти и личных интересов

Ключевые идеи

  • Суровая сибирская природа и её влияние на путешествие
  • Характер и отношение спутника к путешествию
  • Взаимодействие с местными условиями и людьми
  • Трудности и изоляция жизни в отдалённой станции Ат‑Даван
  • Роль почтового пути как связующего звена между людьми
  • Суровый климат и его влияние на повседневную жизнь
  • Традиционная якутская песня как отражение суровой природы и духа народа
  • Курьер Арабин‑тойон как символ безжалостной реальности пути по Лене
  • Личная борьба станочника Кругликова с пьянством, любовью и воспоминаниями о прошлом
  • Конфликт за оплату прогона как проявление власти и ответственности
  • Сложные отношения между персонажами, где закон и личные амбиции находятся в противоречии
  • Суровая атмосфера отдалённой станции, подчёркивающая напряжённость событий

Вывод

Книга заканчивается конфликтом, оставляя вопросы о справедливости и управлении без ответа

Кому полезна

  • Читатели, интересующиеся историей Сибири и жизнью в отдалённых регионах
  • Любители приключенческих и исторических рассказов
  • Литературные критики и исследователи русской литературы

Главные темы

  • Сибирская природа и путешествия
  • Жизнь в отдалённых станциях и почтовые пути
  • Конфликты власти и личных интересов

Персонажи

  • Василий Копыленков — Главный герой, описывающий события и взаимодействующий с местными жителями, наблюдает за суровой природой и человеческими конфликтами на станции Ат‑Даван.
  • Михайло Иванович Копыленков — Критически относится к условиям, боится быть ограбленным, но не предпринимает активных действий. Старается поддержать Кругликова, участвует в обсуждении закона и прогона, слушает и обсуждает с ним историю, пытаясь понять его проблемы.
  • Арабин‑тойон — Известен как «курьер», но его действия становятся безжалостными: убивает станционного смотрителя, разжигает конфликт между ведомствами и оказывается в тюрьме. Грозный и могущественный, но проявляет раздражение и ярость, пытаясь навязать свою волю.
  • Кругликов — Женился на вдове, стал торговцем спиртом, страдает от пьянства, вспоминает любовь к Раисе Павловне и свою работу в Кронштадте. Мрачен, устал, но решителен, защищает свои интересы, но в итоге оказывается поражённым Арабином.
  • Раиса Павловна — Кругликов вспоминает её как красивую и умную, но отношения осложнены семейными обстоятельствами.
  • Незнакомый автор — Отмечает детали природы, описывает путешествие и внутренние переживания спутника. Ведёт повествование, вмешивается, чтобы спасти Кругликова, но остаётся в стороне от конфликта.

Цитаты

  • – Н-ну! уж и дор-рога! – сказал мой спутник, Михайло Иванович Копыленков.
  • – Подымай!
  • Почта – три тройки – двинулась, колокольчики сразу, как-то сбивчиво и шумно
  • А это коньяк?.. Коньячку я еще хвачу
  • Господи боже, – подумал я невольно, – как только не выражается человеческое чувство!..
  • За любовь-с.
  • Черт возьми! – произнес Арабин нетерпеливо. – Шевелись там!
  • Нешто он ему одному не платил? Чай, он, может, сколько тысячей верст ехал, нигде не платил.

Сводка по автору из Wikidata

1853–1921. Vladimir Korolenko. русский писатель, журналист, публицист, общественный деятель

Читать онлайн

Страница 2 из 12

II

В один из таких морозных вечеров я был разбужен испуганным восклицанием Михайла Ивановича. Оказалось, что мы оба заснули в возке, и когда проснулись, то увидели себя на льду, под каменистым берегом, в совершенно безлюдной местности. Колокольчика не было слышно, возок стоял неподвижно, лошади были распряжены, ямщик исчез, и Михайло Иванович протирал глаза с испугом и удивлением.

Вскоре, однако, недоумение наше рассеялось. Я вгляделся в ровный каменный берег, уходивший стеной вдаль и искрившийся под лучами полного месяца. Невдалеке тропинка исчезла в расселинах скал, а прямо над головой свесился высокий крест якутской могилы. Хотя могила на берегу, даже и совсем пустынном, не редкость в том краю, так как якут старается лечь на вечный покой непременно на возвышенности, у воды, в таких местах, где много дали и простора, – но все же я узнал Ат-Даванскую станцию, которую заметил уже в первую свою поездку. Красный сланец с причудливыми слоями, напоминавшими какие-то неведомые письмена, ровный, будто искусственно сложенный обрыв, жидкие лиственницы, якутская могила с крестом и срубом и, наконец, длинная пелена белого дыма, тихо нависшая с берега над рекой, – все это вспомнилось мне сразу. Здесь нет въезда, берег представляет отвесную стену, и потому зимой сани оставляют на реке, а лошадей приводят узкой тропой прямо на лед. Михайло Иванович тоже скоро успокоился, тем более что на тропинке уже мелькали фонари.

Через минуту мы были наверху, на станции.

Маленькая станционная комната была натоплена; от раскаленной железной печи так и пыхало сухим жаром. Две сальные свечки, оплывшие от теплоты, освещали притязательную обстановку полуякутской постройки, обращенной в станцию. Генералы и красавицы чередовались на стенах с объявлениями почтового ведомства и патентами в черных рамах, сильно засиженных мухами. Вся обстановка обнаруживала ясно, что станция кого-то ждала, и мы не имели оснований приписать все эти приготовления себе.

– Вот, братец ты мой, и чудесно! – радостно говорил Михайло Иванович, принимаясь за переметы со всякою дорожною снедью. – Эка теплота-то благодатная! Тут уж шабаш, ночуем беспременно! Эй, кто там!.. писарь, что ли? Самоварчик бы нам да кипяточку для пельменей…

– Ну, нет, Михайло Иванович, – попытался я возразить, – еще рано. До N доедем, а там и ночлежничать можно.

– Лошадей, милостивый государь, нет, – послышался сзади меня дребезжащий, слащавый и как будто робеющий голос.

Я оглянулся. В комнату входил небольшой круглый человечек неопределенного возраста, одетый довольно оригинально. Кургузый сюртучок, клетчатые панталоны, пикейный жилет, сорочка с манжетами и даже старинною плойкой, цветной галстук с золотыми мухами по зеленому полю – все это слегка уже полинявшее, слежалое, как будто надетое по случаю, напоминало о каких-то давно прошедших временах. На ногах у вошедшего были тяжелые валенки, наряду с которыми кургузый немецкий костюм выглядел очень комично. Впрочем, маленький человечек не сознавал, по-видимому, этого контраста и выступал щеголевато, мелкими, «щепоткими» шагами.

Физиономия незнакомца, как и вся фигура, была какая-то серенькая, тоже как будто слегка подержанная или лежалая, а теперь приглаженная и почищенная для случая. В улыбке, в серых глазах, в тоне голоса заметна была претензия на некоторую культурность. Маленький человечек как будто хотел показать, что он видал лучшие дни, знает «обращение» и при других обстоятельствах стоял бы с нами на равной ноге. Но вместе с тем он как-то сжимался и робел, как будто его слишком часто осаживали, и он боялся того же от нас.

– Как же нет лошадей? – возразил я, посмотрев в книгу, выложенную, по-видимому, недавно на видном месте. – Две тройки должны быть на станции.

– Так точно, – покорно ответил он, – должны находиться. Только, собственно… как бы вам, милостивый государь, объяснить…

Он замялся.

– Пожалейте меня, господа проезжающие, не требуйте, – произнес он вдруг чрезвычайно жалобным и приниженно-просящим голосом.

– Но почему же это? – удивился я.

– Экие вы, право! – с неудовольствием вмешался Михайло Иванович, успевший уже стащить с себя даже брюки. – Почему да почему? Ну, куда вы торопитесь? Дети у вас, что ли, плачут?.. Видишь ведь, братец ты мой, человек слезно просит – значит, причина!

– Так точно-с, – обрадовался незнакомец и обратился к Копыленкову с сочувственной улыбкой, обдергивая полы своего пиджака, – так точно-с, как вы изволили заметить: неужели без причины стану чинить господам проезжающим задержку? Никогда-с!

Последнее слово он произнес как-то даже гордо, выпрямился при этом и обдернул пиджак.

– Ну, хорошо, – сказал я, сдаваясь тем охотнее, что понимал невозможность вытянуть моего быстро разоблачившегося спутника из этой теплой комнаты на трескучий вечерний мороз. – Но все же объясните вашу причину, если это не тайна…

Сочувственная улыбка озарила все лицо маленького человечка. Он увидел, что дело сладилось, и намеревался ответить мне с видимою благосклонностью, но вдруг насторожился. Снаружи, с реки, сквозь треск железной печурки, слышался звон.

Дверь отворилась, староста, полуякут по наружности, осторожно вошел в комнату, тщательно запер дверь и сказал:

– Почтá келлé, Василь Спиридоныч…

– А, почта! – успокоился старичок. – Ну, бар-антах (ступай), чтоб живо!.. Сейчас иду, извините меня, почтенные господа…

Он вышел. Станция переполнилась движением. Хлопали двери, скрипели ступени, ямщики таскали баулы и сумки, суетливый звон уводимых и перепрягаемых на льду троек теснился каждый раз в отворяемую дверь, ямщики кричали друг на друга по-якутски и ругались на чистом русском диалекте, доказывая этим свое российское происхождение…

Страница 2 из 12

Вам также может понравиться

Страница 1 из 6

Назад126Далее