Загрузка...
Ат-Даван — обложка книги
Дата написания1891-12-31
Язык книгиru
СерияСибирские рассказы и очерки
Возрастное ограничение12+

Описание

Книга описывает путешествие автора и спутника по реке Лене, их прибытие в отдалённую станцию Ат‑Даван, встречи с местными жителями, песни и конфликты, в том числе спор о прогонах, показывая суровую природу Сибири и сложные отношения между людьми.

Главный конфликт / проблема

Спор о прогонах и оплате лошадей между Арабином и Кругликовым, отражающий конфликт власти и личных интересов

Ключевые идеи

  • Суровая сибирская природа и её влияние на путешествие
  • Характер и отношение спутника к путешествию
  • Взаимодействие с местными условиями и людьми
  • Трудности и изоляция жизни в отдалённой станции Ат‑Даван
  • Роль почтового пути как связующего звена между людьми
  • Суровый климат и его влияние на повседневную жизнь
  • Традиционная якутская песня как отражение суровой природы и духа народа
  • Курьер Арабин‑тойон как символ безжалостной реальности пути по Лене
  • Личная борьба станочника Кругликова с пьянством, любовью и воспоминаниями о прошлом
  • Конфликт за оплату прогона как проявление власти и ответственности
  • Сложные отношения между персонажами, где закон и личные амбиции находятся в противоречии
  • Суровая атмосфера отдалённой станции, подчёркивающая напряжённость событий

Вывод

Книга заканчивается конфликтом, оставляя вопросы о справедливости и управлении без ответа

Кому полезна

  • Читатели, интересующиеся историей Сибири и жизнью в отдалённых регионах
  • Любители приключенческих и исторических рассказов
  • Литературные критики и исследователи русской литературы

Главные темы

  • Сибирская природа и путешествия
  • Жизнь в отдалённых станциях и почтовые пути
  • Конфликты власти и личных интересов

Персонажи

  • Василий Копыленков — Главный герой, описывающий события и взаимодействующий с местными жителями, наблюдает за суровой природой и человеческими конфликтами на станции Ат‑Даван.
  • Михайло Иванович Копыленков — Критически относится к условиям, боится быть ограбленным, но не предпринимает активных действий. Старается поддержать Кругликова, участвует в обсуждении закона и прогона, слушает и обсуждает с ним историю, пытаясь понять его проблемы.
  • Арабин‑тойон — Известен как «курьер», но его действия становятся безжалостными: убивает станционного смотрителя, разжигает конфликт между ведомствами и оказывается в тюрьме. Грозный и могущественный, но проявляет раздражение и ярость, пытаясь навязать свою волю.
  • Кругликов — Женился на вдове, стал торговцем спиртом, страдает от пьянства, вспоминает любовь к Раисе Павловне и свою работу в Кронштадте. Мрачен, устал, но решителен, защищает свои интересы, но в итоге оказывается поражённым Арабином.
  • Раиса Павловна — Кругликов вспоминает её как красивую и умную, но отношения осложнены семейными обстоятельствами.
  • Незнакомый автор — Отмечает детали природы, описывает путешествие и внутренние переживания спутника. Ведёт повествование, вмешивается, чтобы спасти Кругликова, но остаётся в стороне от конфликта.

Цитаты

  • – Н-ну! уж и дор-рога! – сказал мой спутник, Михайло Иванович Копыленков.
  • – Подымай!
  • Почта – три тройки – двинулась, колокольчики сразу, как-то сбивчиво и шумно
  • А это коньяк?.. Коньячку я еще хвачу
  • Господи боже, – подумал я невольно, – как только не выражается человеческое чувство!..
  • За любовь-с.
  • Черт возьми! – произнес Арабин нетерпеливо. – Шевелись там!
  • Нешто он ему одному не платил? Чай, он, может, сколько тысячей верст ехал, нигде не платил.

Сводка по автору из Wikidata

1853–1921. Vladimir Korolenko. русский писатель, журналист, публицист, общественный деятель

Читать онлайн

Страница 4 из 12

IV

Через несколько минут нестарая еще и довольно красивая женщина, при входе которой почтальон опять закинул голову и засмеялся своим прерывистым смехом, а писарь стал как-то особенно серьезен, внесла небольшой самоварчик и принялась уставлять чайную посуду. Мы пригласили к чаю старичка и почтальона. Последний отказался и так же быстро, как прежде скидал с себя, стал натягивать свои не совсем высохшие одеяния. Писарь тоже пытался отказаться из приличия, но затем, на вторичное приглашение, согласился, видимо польщенный.

– С превеликим удовольствием разделю компанию, – сказал он и затем, застегнув пиджак на все пуговицы и взявшись рукой за спинку стула, поклонился и произнес:

– В таком случае считаю за честь рекомендоваться: Кругликов, Василий Спиридонов, бывший коллежский секретарь… Приятно приобрести знакомство.

– Значит, служил? – спросил Копыленков.

– Так точно-с, по комиссариатской части, во флоте-с.

Почтальон облачился, сунул нам всем на прощание руку, еще раз сказал: «А это спирт у вас? Хвачу-ка еще спирту!» – хватил и торопливо выбежал на мороз. Я оделся и вышел за ним.

Нужно было подойти к обрыву у могилы с наклонившимся крестом, чтоб увидеть почту внизу.

Река, загроможденная белым торосом, слегка искрилась под серебристым и грустным светом луны, стоявшей над горами. С того берега, удаленного версты на четыре, ложилась густая неопределенная тень, вдали неясно виднелись береговые сопки, покрытые лесом, уходившие все дальше и дальше, сопровождая плавные повороты Лены… Становилось и жутко, и грустно при виде этой огромной ледяной пустыни.

Почта – три тройки – двинулась, колокольчики сразу, как-то сбивчиво и шумно, заговорили под моими ногами, как будто ободряя друг друга. Три черных пятна, точно фантастические многосоставные животные, шевельнулись по снегу и замелькали между торосьями, становясь все меньше и меньше. Их давно уже не было видно, а звон все стоял такой же ясный в морозном, точно стеклянном, воздухе… Каждый колокольчик говорил по-своему: расстояние уменьшало только силу, но не ясность звука. Потом все исчезло внезапно, только торосья искрились фантастическим хаосом, да сопки тихо спали в тени, и какие-то неясные грезы передвигались под дальними берегами.

Чуть не все население станка провожало почту… На бедном Ат-Даване, приютившемся под каменными горами, этот пролет редкой почты – целое событие.

Но станок ждал и томился ожиданием еще другого события.

Когда почта исчезла и звон затих, гурьба ямщиков, тихо подымавшихся с реки, прошла мимо меня, разговаривая по-якутски. Мне трудно было разобрать эти тихие речи, однако я понял, что говорят они не о том, кто уехал, а о ком-то, кто должен приехать сверху. При этом имя «Арыбын-тойона» раза два коснулось моего слуха.

Я остался еще на берегу, привлекаемый грустным очарованием. Воздух был неподвижен и полон какой-то чуткой, кристаллической ясности, не нарушаемый теперь ни одним звуком, но как будто застывший в пугливом ожидании. Стоит опять треснуть льдине, и морозная ночь вся содрогнется, и загудит, и застонет. Камень оборвется из-под моей ноги – и опять надолго наполнит чуткое молчание сухими и резкими отголосками…

Мороз все крепчал. Здание станции, которое наполовину состояло из юрты и только наполовину из русского сруба, сияло огнями. Из трубы над юртой целый веник искр торопливо мотался в воздухе, а белый густой дым поднимался сначала кверху, потом отгибался к реке и тянулся далеко, до самой ее середины… Льдины, вставленные в окна, казалось, горели сами, переливаясь радужными оттенками пламени…

Я еще раз окинул взглядом окружающую картину, полную захватывающей грусти, и пошел в избу.

V

В ямщицкой огромный камелек, плотно сбитый из глины, зиял, точно раскрытая огненная пасть сказочного чудовища. Огонь с невероятной силой рвался в трубу, как будто целая река пламени струилась кверху. Наклонные стены юрты то тесно сдвигались, охваченные багряным отблеском, то утопали чуть заметно во тьме; тогда юрта казалась огромной пещерой с темными сводами. Группа огненных же фигур, будто только что отлитых из не остывшего еще металла, сомкнулась полукругом около камина. В середине, уставившись на огонь задумчивыми глазами и опершись подбородком на руки, сидел молодой станочник с резко инородческими чертами, представитель этого странного, наполовину объякутевшего населения средней Лены. Из горла его лились, примешиваясь к шипению и треску пламени, странные – то протяжные, то истерически прерывистые – звуки. Это была якутская песня-импровизация, – песня, в которой только привычное ухо может уловить признаки своеобразной гармонии. «Господи боже, – подумал я невольно, – как только не выражается человеческое чувство!..» Но так как красота все-таки в самом чувстве, то есть своя доля красоты и в этом диком гортанном, прерывистом завывании, похожем то на плач, то на шум ветра в диком ущелье… Достаточно было взглянуть на бронзовые лица станочников Ат-Давана, чтобы убедиться в присутствии захватывающего и поглощающего душевного движения, царившего в грязной, неприветливой юрте.

Молодой станочник пел, остальные слушали, изредка поощряя певца резкими, непроизвольными короткими восклицаниями. Мы имеем свои песни, записанные, положенные на ноты, в которых более сложное чувство кристаллизовалось в постоянную форму. Дикая тайга, каменистые тропинки над Леной, угрюмый и сиротливый Ат-Даван имеют свои песни. Они не записаны, не выработаны, не гармоничны и довольно грубы, но зато каждая из них рождается по первому призыву, отзывается, как эолова арфа, своею незаконченною и незакругленною гармонией на каждое дуновение горного ветра, на каждое движение суровой природы, на каждое трепетание бедной впечатлениями жизни… Певец-станочник пел об усилившемся морозе, о том, что Лена стреляет, что лошади забились под утесы, что в камине горит яркий огонь, что они, очередные ямщики, собрались в числе десяти человек, что шестерка коней стоит у коновязей, что Ат-Даван ждет Арабын-тойона, что с севера, от великого города, надвигается гроза и Ат-Даван содрогается и трепещет…

Песенный якутский язык отличается от обиходного приблизительно так же, как наш славянский от нынешнего разговорного. Песенный язык родился где-то далеко, в неведомых глубинах Средней Азии, откуда великое смешение народов бросило жалкий осколок какого-то племени на дальний северо-восток. Он сохранил на севере пышные образы и краски далекого юга. От севера же, от пугливого морозного воздуха, в котором треск льдины вырастает в пушечный выстрел, а падение ничтожного камня гремит, как обвал, песня приобрела пугливую наклонность к чудовищным гиперболам, к гигантским устрашающим преувеличениям. Вот почему, надо думать, якутский Иванушка, бедный сиротина Эр-Соготох, в своих горестных странствиях натыкается то и дело на сказочных молодцов, самый меньший из которых обладает икрами в обхват старой лиственницы, а глаза его весят по пяти фунтов.

Страница 4 из 12

Вам также может понравиться

Страница 1 из 6

Назад126Далее