Загрузка...
14 декабря — обложка книги
Дата написания1917-12-31
Язык книгиru
Язык оригинала0
СерияЦарство Зверя, 3
Возрастное ограничение16+

Описание

Третья часть трилогии «Царство Зверя» под названием «14 декабря» соединяет темы любви и революции, раскрывая внутренний конфликт главного героя и политические интриги, разворачивающиеся в России начала XIX века.

Главный конфликт / проблема

Голицын сталкивается с выбором между личной любовью и обязанностями по восстанию.

Ключевые идеи

  • Путешествие князя и знакомство с семьёй Толычевых.
  • Семейные трудности и финансовые проблемы Нины Львовны.
  • Романтическая интрига между Голицыном и Мариной.
  • Внутренний конфликт между долгом и личными чувствами.
  • Планирование и подготовка к восстанию.
  • Семейные и личные взаимоотношения в контексте политических событий.
  • Создание временного правительства и распределение власти среди членов Тайного Общества.
  • Выбор Нижнего Новгорода (Славянск) в качестве новой столицы России.
  • Император обеспокоен мятежом и пытается удержать власть.
  • Трубецкий и тайное общество разрабатывают проект конституции, стремясь изменить политический строй.
  • Голицын сталкивается с пытками и внутренним конфликтом, пытаясь сохранить совесть.
  • 14‑е восстание рассматривается как попытка изменить существующий порядок.

Вывод

Книга показывает, как личные чувства и политические идеалы пересекаются, приводя к трагическим последствиям и усиливая внутренний конфликт героя.

Кому полезна

  • Любители исторической прозы
  • Читатели, интересующиеся внутренними конфликтами
  • Исследователи революционных движений

Главные темы

  • Любовь и революция
  • Внутренний конфликт героя
  • Политические заговоры и восстание

Персонажи

  • Голицын — Благородный и любящий князь Валериан Михайлович Голицын, главный герой, сомневается в реальности революционного плана, но понимает, что это может быть знамением. Он сохраняет совесть, сталкивается с пытками и внутренним конфликтом между обязанностями по восстанию и личными чувствами, включая притяжение к Марине.
  • Рылеев — Решительный, подталкивает к действию, готов к открытой бунтовке. Принимает на себя ответственность за дальнейшие действия, объясняет план ареста царской фамилии и действий на площади. Выражает идеи о свободе и конституции.
  • Трубецкий — Нервный, сердечные проблемы, хочет отойти от Общества, но не может выразить это. Имеет проект конституции и участвует в заговоре.
  • Оболенский — Поддерживает план, но осторожен. Обсуждает 14‑е восстание.
  • Марина — 19-летняя девушка, мечтающая о свободе, сталкивается с финансовыми трудностями и предложением брака.
  • Маринька — Занимается вышивкой, переживает за долг, сомневается в его уплате Фромом.
  • Нина Львовна — Жила в Москве, пережила смерть мужа, борется с долгами и ищет спасения для дочери.
  • Иван Иванович Пущин — Служил в Уголовном департаменте, живёт у Нины Львовны.
  • Порфирий Никодимыч Аквилонов — Предлагает Марине выйти замуж и взять на себя управление имением.
  • Фром Фомич — Читает газету, помогает Мариньке с долгом.
  • Владимир Иванович Штейнгель — Читает манифест и предлагает план создания временного правительства, распределения министерств и армии среди членов Общества.
  • Батенков — Предлагает превратить военные поселения Аракчеева в национальную гвардию и передать Петропавловскую крепость муниципалитету.

Цитаты

  • Любить землю – грех, надо любить небесное.
  • Вы землю вашу как живую любите, Марья Павловна?
  • Все умные люди – дураки ужасные
  • Я желаю отойти от Общества
  • «Уничтожение бывшего правления. Учреждение Временного – до установления постоянного. Свободное тиснение и уничтожение цензуры. Свободное исповедание всех вер. Равенство всех сословий перед законом. Уничтожение крепостного состояния. Гласность судов. Введение присяжных. Уничтожение постоянной армии».
  • «Ничего не будет, – думал Голицын. – А, может быть, и будет? Безумцы, лунатики, планщики, а, может быть, и пророки? Может быть, все это – не исполнение, а знаменье; зарница, а не молния? Но где была зарница, там будет и молния».
  • Все на волоске висело, ваше величество. Решительные действия мятежников имели бы верный успех.
  • Опыт всех народов и всех времен доказал, что власть самодержавная равно гибельна для правителей и для обществ.
  • «Пытка страшнее, чем смерть».
  • «В России есть пытка».

Сводка по автору из Wikidata

1865–1941. 德米特里·梅列日科夫斯基. русский писатель, поэт, литературный критик, переводчик, историк, религиозный философ, общественный деятель (1865—1941)

Читать онлайн

Страница 2 из 79

Есть у них еще надежда на троюродную бабушку, Наталью Кирилловну Ржевскую. Старуха богата, да скупа и привередлива: как заладила, чтоб имение продали и к ней на житье в Петербург переехали, так и стоит на своем. «А то, говорит, ломаного гроша от меня не получите». А Маринька об этом слышать не хочет. «Лучше, говорит, выйду за Аквилонова, а не уеду из Черемушек. Здесь родилась, здесь и умру».

Кончив рассказ, Нина Львовна заплакала: как ни хвалила жениха, а жаль было дочери.

Голицын сидел в своем отделении ночью с Палашкою, а днем с Ниной Львовной. Но на второй день разболелась у нее голова, и, чтоб ей отдохнуть полулежа, Палашку усадили к ямщику на козла, а Марья Павловна пересела к Голицыну.

Нележанец полз черепахою. Санный путь еще не стал как следует; снегу было мало, полозья визжали по голым камням; возок встряхивало. За перегородкой слышно было сонное дыхание Нины Львовны. Колокольчик звенел усыпительно. В замерзшем оконце густел голубоватый свет вечерних сумерек, похожий на свет, который бывает во сне. И обоим казалось, что снится им сон незапамятно-давний, много раз виденный.

– А мне все кажется, Марья Павловна, что мы уже с вами когда-то виделись. Только вот не могу вспомнить, когда, – сказал Голицын, продолжая вглядываться в милое лицо девушки.

– А ведь и мне… – начала она и не кончила.

– Ну что?

– Нет, ничего. Глупости, – отвернулась, покраснела. Вообще легко краснела, внезапно и густо, во всю щеку, как маленькая девочка, и тогда становилась еще милее. Наклонившись к оконцу, провела по ледяным узорам тоненьким розовым пальчиком.

Вглядывалась в Голицына украдкою, пристально, и лицо его странно менялось в глазах ее, как будто двоилось: то сухое, жесткое, желчное, с недоброй морщинкой около губ, вечно-насмешливой, с пронзительно-умным и тяжелым взором из-под слепо поблескивавших стекол очков – она их вообще не любила: только старики да ученые немцы, казалось ей, носят очки – чуждое, почти страшное; а то вдруг – простое, детское, милое и такое жалкое, что сердце у нее сжималось, как будто чуяло, что этому человеку грозит беда, опасность смертельная. Но все это темно и смутно, как сквозь вещий сон.

– Я ведь вас боюсь немножко, – проговорила, все так же вглядываясь в него, украдкой, пристально. – Кто вас знает, может быть, и вы такой же насмешник, как Иван Иванович?

– Пущин предобрый; его бояться нечего. Да и меня тоже.

– Вы тоже добрый?

– А вы как думаете, Маринька… Марья Павловна?

– Ничего. Меня все зовут Маринькой. Я сама не люблю Марьи Павловны, – заглянула ему прямо в глаза и улыбнулась: он – тоже. Смотрели друг на друга, улыбаясь молча, и оба чувствовали, что эта улыбка сближает их неудержимо растущею близостью, жуткой и радостной, как будто после долгой-долгой разлуки вспоминали, узнавали друг друга.

Вдруг опять отвернулась, покраснела, потупилась. Но сквозь длинные ресницы опущенных глаз он успел поймать стыдливо блеснувшую ласку, – может быть, не к нему, а все равно к кому, – ко всем: так солнечный луч равно ласкает все, на что ни упадет.

– Уж вы меня извините, князь, – проговорила, все еще не поднимая глаз. – Я ужасно дикая. Все одна да одна в своих Черемушках, вот и одичала. С людьми говорить разучилась. Всего боюсь.

– Не стоит людей бояться, Маринька: бояться людей, значит их баловать.

– Да я не людей боюсь, а сама не знаю чего. В Черемушках я не боялась, всегда была храбрая, а как оттуда уехала – такое вдруг все чужое, страшное. Когда была маленькой, няня, бывало, уложит, перекрестит, задернет на кроватке занавеску и говорит: «Спи, говорит, дитятко, спи с Богом! У кота ли воркота, колыбелька хороша. Да глáзок не открывай, из-под занавески не выглядывай, а то возьмет Хо – вон оно под кроваткой лежит». А потом я часто думала, что не только под кроваткой, а везде – Хо. Вся жизнь – Хо…

– А вы от него отчурайтесь, оно вас и не тронет.

– Да как отчураться?

– Будто не знаете?

– Не знаю… Нет, право, не знаю, – медленно, как бы в раздумье, покачала она головой, и длинные локоны вдоль щек, как легкие гроздья, тоже качнулись. Возок на замерзшем ухабе подпрыгнул, лица их нечаянно сблизились, и нежный локон коснулся щеки его, как будто обжег поцелуем.

– А вы знаете? Ну так скажите.

– Нельзя сказать.

– Почему нельзя?

– Потому что каждый сам должен знать. И вы когда-нибудь узнаете.

– Когда же?

– Когда полюбите.

– Ах, вот что, любовь? – опять покачала головой сомнительно. – А как же говорят, нынче и любви-то настоящей нет, а одна измена да коварство?

– Кто говорит?

– Все.

Le plus charmant amour Est celui qui commence et finit en un jour.[ 2]

Это мне Пущин намедни сказал. И тетенька тоже: «Ах, говорит, Маринька, ты еще не знаешь, какая это птица любовь: как прилетит, так и улетит». И бабенька…

– Сколько их у вас, тетенек да бабенек!

– Ох, много, страсть!

– И вы им всем верите?

– Ну, конечно!

У нее была привычка повторять эти два слова: «Ну, конечно!», и она делала это так мило, что он ждал, когда она их скажет.

– Как же не верить? Надо верить старшим. Сама-то ведь глупенькая, так вот умным людям и верю. Я вся из чужих слов, как одеяльце из лоскутков пестреньких.

– А под одеяльцем кто-то прячется? – улыбнулся он.

– А вот узнайте кто, – прищурилась она, глядя на него исподлобья и тоже улыбаясь лукаво-дразнящей улыбкой. И опять блеснул тот солнечный луч, который ласкает все, на что ни упадет.

Помолчала, вздохнула, и лицо омрачилось мыслью недетскою.

– Так-то, князь. Любовь улетит, а Хо останется: оно ведь без крыльев, как червяк, ползучее, или вот как большой, большой паук, ужасный, отвратительный…

Оба замолчали и опять почувствовали, что молчание сближает их неудержимо растущею близостью.

– Ну, хорошо, – сказал Голицын, – пусть бабеньки да тетеньки как им угодно. А вы-то сами хотите, чтоб любовь улетела?

– Ну, конечно, нет! Я люблю любить крепко – не умею любить немножко. Надо, чтоб епанча не спадала с одного плеча, а держалась на обоих твердо.

– Так, Маринька, так! – посмотрел на нее Голицын, как будто, наконец, вспомнил, узнал: «Так вот ты кто!»

– Какая вы хорошая! – проговорил уже другим, тихим голосом.

– Ну, вот, нашли хорошую! Вы меня еще не знаете. Спросите-ка маменьку: она вам скажет, какая я несносная девчонка, злая, упрямая.

– Послушайте, Маринька, можно с вами говорить просто?

– Ну, конечно. Я сама люблю – просто. Этих церемоний терпеть не могу!

– Так вот что, Марья Павловна, – начал он и вдруг остановился; так же, как давеча Маринька, отвернулся, покраснел и потупился. Она посмотрела на него с любопытством.

– Не выходите замуж за господина Аквилонова, – проговорил он с внезапною решимостью.

– Это еще что? Почему?

– Потому что вы его не любите.

– Как не люблю? Жених – значит, люблю.

– Нет, не любите. Он для вас – Хо.

– Какие глупости! Человек прекрасный, почтенный, благонамеренный. Может составить счастье всякой девушки. Это все говорят – и маменька, и тетенька, и бабенька…

– А все-таки не выходите.

– Да вам-то что? Какой чудак! И как вы смеете? Мне бы рассердиться надо, а я не умею, дура…

– Ну, простите. Не буду. Не сердитесь, хорошая моя, милая, милая девушка…

Страница 2 из 79

Вам также может понравиться

Страница 1 из 22

Назад1222Далее