Загрузка...
Назад в библиотеку
Россия под властью одного человека. Записки лондонского изгнанника — обложка книги
Читать бесплатно онлайн

Россия под властью одного человека. Записки лондонского изгнанника

Автор Александр Иванович Герцен
0+2 читателей
personВсе книги автора

Удобнее читать в приложении

Читать в TelegramЧитать в MAXЧитать в VKЧитать в WEB
menu_bookЧитать здесь
Язык книгиru
Возрастное ограничение0+
Жанры
классическая прозавсемирная историяпублицистика
Темы
РоссияпубличностьисторияполитикассылкапублицистикаГерценМосковский пожарсамодержавиеЛондон

Описание

Книга Александра Герцена представляет собой хронику личных воспоминаний и исторических событий России XIX века, начиная с пожара Москвы в 1812 г. и заканчивая письмом лондонскому другу в 1849 г. Автор описывает влияние самодержавия, политических репрессий, бюрократии и культурных противоречий на судьбу отдельных людей и общество в целом.

Главный конфликт / проблема

Как власть одного человека формирует судьбу народа и как индивид реагирует на самодержавие, бюрократию и политические репрессии.

Ключевые идеи

  • Россия как мир, подчинённый произволу одного человека
  • Пожар Москвы как символ хаоса и разрушения
  • Личные переживания автора как отражение исторических событий
  • Влияние семьи и патриотизма на формирование личности
  • Смерть Александра I как переломный момент в российской истории.
  • Декабристское восстание и последующие репрессии.
  • Клятва на Воробьевых горах как символ борьбы за свободу.
  • Влияние политических событий на образование и университетскую жизнь.
  • Полицейские аресты и допросы без видимых оснований
  • Жестокие условия заключения и отсутствие правовой защиты
  • Система ссылок как средство подавления политической активности
  • Взаимодействие разных слоёв власти: тайная полиция, жандармы, чиновники

Вывод

Книга приводит к выводу, что власть одного человека приводит к хаосу, репрессиям и подавлению свободы, но одновременно формирует патриотизм и критическое мышление, заставляя автора и читателя переосмыслить роль государства и личности в обществе.

Кому полезна

  • историки
  • ученые
  • студенты истории
  • политологи
  • люди, интересующиеся русской историей

Главные темы

  • Исторический контекст России XIX века
  • Политические репрессии и бюрократия
  • Критика самодержавия и власть одного человека
  • Взаимоотношения России и Европы
  • Культурные противоречия между западниками и славянофилами

Персонажи

  • Герцен Александр Иванович — Литературный критик, политический деятель, автор книги, описывающий бюрократические абсурды, личные переживания, критика самодержавия, стремление к свободе, путешествия, письма, анализ России и Европы.
  • Отец автора — Бывший офицер, находившийся в Москве во время войны 1812, пытается получить пропуск, сталкивается с французскими и русскими чиновниками, арестован в доме Аракчеева, позже освобожден.
  • Вера Артамоновна — Старушка, рассказывающая о пожаре Москвы, описывает события, взаимодействие с французами, семейные отношения, патриотизм.
  • Мортье — Французский офицер, предоставил пропуск отцу автора, участвовал в обсуждении войны и пожара.
  • Наполеон — Французский император, обсуждает войну и пожар, высказывает мнение о России.
  • Николай Огарев — Либеральный друг автора, совместно с ним принимает клятву на Воробьевых горах, обсуждает политические идеи, участвует в борьбе за свободу.
  • Александр I — Император, описывается как доброжелательный и усталый правитель, встреча с автором в Москве.
  • Николай I — Император, характеризуется как холодный и жестокий, усиливает самодержавие, подавляет оппозицию.
  • Граф Александр Бенкендорф — Чиновник, участник тайной полиции, обладает неограниченными полномочиями, участвует в финансовых проектах.
  • Л. В. Дубельт — Бывший либерал, стал жестким охранником, участвует в арестах и ссылках, контролирует тюрьму.
  • Михаил Федорович Орлов — Учёный, пытается помочь герою, но сталкивается с ограничениями, участвует в допросах.
  • Грановский — Ключевая фигура московского интеллектуального круга, поддерживает Герцена, участвует в дебатах западников и славянофилов.

Цитаты

  • «Говоря о России, постоянно воображают, будто говорят о таком же государстве, что и другие. На самом деле это совсем не так. Россия – это особый мир, покорный воле, произволению, фантазии одного человека.»
  • «Пожар достиг в эти дни страшных размеров: накалившийся воздух, непрозрачный от дыма, становился невыносим от жара.»
  • «Говорили, что как-то на ученье великий князь до того забылся, что хотел схватить за воротник офицера. Офицер ответил ему: «Ваше величество, у меня шпага в руке».
  • «Постоянно он говорил, что смертный приговор не будет приведен в действие, что все это делается для того, чтоб поразить умы.»
  • Славно забирает, вот и этот дом направо загорится
  • Полиция, – что вы говорите?
  • «Дело о перечислении крестьянского мальчика Василья в женский пол».
  • «Павел написал своей рукой на его просьбе: «Так как об г. офицере состоялся высочайший приказ, то в просьбе ему отказать».
  • «Письмо» растет, оно становится мрачным обвинительным актом против России, протестом личности, которая за все вынесенное хочет высказать часть накопившегося на сердце.
  • Грановский поднял их перчатку и смелым, благородным возражением заставил их покраснеть.

Сводка по автору из Wikidata

1812–1870. Александр Иванович Герцен. российский писатель, публицист, философ, революционер (1812—1870)

Читать онлайн

Страница 69 из 69

После всего, что я сказал, невольно задаешься вопросом – какую же идею, какую мысль вносит русский народ в историю? До сих пор мы видим только, что он представляет лишь самого себя, – это обыкновенно является свидетельством незрелости. Какую идею вносит ребенок в семью? Ничего, кроме дарований, склонностей, возможности развития. Что же касается того, существует ли эта возможность, крепки ли мышцы ребенка и насколько ей соответствуют его способности, – то это вопросы, подлежащие нашему рассмотрению. Вот почему я и настаиваю теперь более, чем когда-либо, на необходимости изучения России.

Перед лицом Европы, силы которой за долгую жизнь истощились в борьбе, выступает народ, едва только начинающий жить и который, под внешней жесткой корой царизма и империализма, вырос и развился, подобно кристаллам, нарастающим под геодом; кора московского царизма отпала, как только она сделалась бесполезной; кора же империализма еще слабее прилегает к дереву.

Действительно, до сих пор русский народ совершенно не занимался вопросом о правительстве; вера его была верой ребенка, покорность его – совершенно пассивной. Он сохранил лишь одну крепость, оставшуюся неприступной в веках, – свою земельную общину, и в силу этого он находится ближе к социальной революции, чем к революции политической. Россия приходит к жизни как народ, последний в ряду других, еще полный юности и деятельности, в эпоху, когда другие народы мечтают о покое; он появляется, гордый своей силой, в эпоху, когда другие народы чувствуют себя усталыми и на закате. Его прошлое было скудно, его настоящее – чудовищно; конечно, все это не создает еще никаких прав. Множество народов сошло с исторической сцены, не изведав всей полноты жизни, но у них не было таких колоссальных притязаний на будущее, как у России.

Сила русского народа признана всей Европой уж вследствие одного только страха, который он ей внушает; он показал в петербургский период, к чему он способен, он много сделал – и это несмотря на цепи, которыми были отягощены его руки. Это странно и, тем не менее, верно – как верно и то, что другие народы, бедно одаренные, провели целые века в совершенном бездействии, хоть и наслаждаясь полной свободой. Справедливость не принадлежит к числу важнейших достоинств истории; справедливость слишком мудра и слишком прозаична, тогда как жизнь в своем развитии, напротив, своенравна и полна поэзии. С точки зрения истории справедливость воздается тому, кто ее не заслужил; заслуга, впрочем, находит вознаграждение в самой себе…

Вот, дорогой друг, все, что я хотел вам сказать на сей раз. Я вполне мог бы на этом закончить, но мне пришла только что в голову странная мысль: вероятно, найдется множество добрых людей, несколько тугих на ухо, которые увидят в моем письме исключительный патриотизм, предпочтение, оказываемое России, и которые воскликнут по этому поводу, что у них составилось об этой стране совсем иное представление.

Да, я люблю Россию.

Вообще, я считаю невозможным или бесполезным писать о предмете, к которому не испытываешь ни любви, ни ненависти. Но моя любовь – не животное чувство привычки; это не тот природный инстинкт, который превратили в добродетель патриотизма; я люблю Россию потому, что я ее знаю, сознательно, разумно. Есть также многое в России, что я безмерно ненавижу, всей силой первой ненависти. Я не скрываю ни того, ни другого. В Европе совсем не знают России; в России очень плохо знают Европу. Было время, когда, близ Уральских гор, я создавал себе о Европе фантастическое представление; я верил в Европу и особенно во Францию. Я воспользовался первой же минутой свободы, чтобы приехать в Париж.

То было еще до Февральской революции. Я разглядел вещи несколько ближе и покраснел за свои прежние представления. Теперь я раздражен несправедливостью бесчувственных публицистов, которые признают существование царизма только под 59-м градусом северной широты. С какой стати эти две мерки? Поносите сколько вам вздумается и осыпайте упреками петербургское самодержавие и постоянную нашу безропотность; но поносите повсюду и умейте распознавать деспотизм, в какой бы он форме ни проявлялся: носит ли он название президента республики, Временного правительства или Национального собрания.

Какой позор – в 1849 году, – утратив все, на что надеялись, все, что приобрели, близ трупов падших и расстрелянных, близ тех, кого заковали в цепи и сослали, при виде этих несчастных, гонимых из страны в страну, которым оказывают гостеприимство, как евреям в средние века, которым бросают, как собакам, кусок хлеба, чтобы заставить их затем продолжать свой путь, – какой позор, повторяю я, в 1849 году останавливаться на узком воззрении либерального конституционализма, этой платонической и бесплодной любви к политике!

Оптический обман, при помощи которого рабству придавали видимость свободы, рассеялся; маски спали, мы в точности теперь знаем цену республиканской свободы во Франции и конституционной свободы в Германии; мы видим теперь (а если не видим этого, то в этом наша вина), что все существующие правительства, начиная от скромнейшего швейцарского кантона до самодержца всея Руси, – это лишь вариации одной и той же темы.

«Свободой должно пожертвовать во имя порядка, личностью – во имя общества, итак, чем сильнее правительство, тем лучше».

Скажу еще раз: если ужасно жить в России, то столь же ужасно жить и в Европе. Отчего же покинул я Россию? Чтоб ответить на этот вопрос, я переведу вам несколько слов из моего прощального письма к друзьям:

«Не ошибитесь! Не радость, не рассеяние, не отдых, ни даже личную безопасность нашел я здесь, да и не знаю, кто может находить теперь в Европе радость и отдых. Грустью дышит каждое слово моих писем. Жизнь здесь очень тяжела.

Я ни во что не верю здесь, кроме как в движение; и не жалею здесь никого, кроме жертв; не люблю здесь никого, кроме тех, которых преследуют; никого не уважаю, кроме тех, кого казнят, и однако остаюсь. Я остаюсь страдать вдвойне – страдать от нашего горя и от горя, которое нахожу здесь, погибнуть, может быть, при всеобщем разгроме. Я остаюсь, потому что борьба здесь открытая, потому что она здесь гласная.

Горе побежденному здесь! Но он не погибает, прежде чем вымолвил слово, прежде чем испытал свои силы в бою, и именно за этот голос, за эту открытую борьбу, за эту гласность я остаюсь здесь».

Вот что я писал 1 марта 1849 года. Дела с того времени сильно изменились. Привилегия быть выслушанным и открыто сражаться уменьшается с каждым днем; Европа с каждым днем становится все более похожей на Петербург; есть даже страны, более похожие на Петербург, чем сама Россия. Венгры знают это, – венгры, искавшие в безумии отчаяния защиты под русскими знаменами…

Если же и здесь дойдут до того, что заткнут нам рот и не позволят даже проклинать во всеуслышание наших угнетателей, то я уеду в Америку. Я – человек и пожертвую всем ради человеческого достоинства и свободы слова.

Лондон, 25 августа 1849 г.

Страница 69 из 69

Назад1…6869Далее