Юлия, сияющая как солнце, отвергает поверхностных поклонников и выбирает скромного и добродетельного Ариса, с которым она становится матерью и женой, оставляя позади интриги и внешние похвалы.

Главный конфликт / проблема

Юлия сталкивается с выбором между поверхностными поклонниками и искренним партнером Арисом, а также с ревностью к князю N*

Ключевые идеи

Ищет глубокую любовь, отвергая поверхностные поклонения
Скромность и добродетель ценятся выше внешней привлекательности

Вывод

Книга приводит к выводу, что истинная любовь и добродетель важнее внешних похвал, и семейная жизнь приносит удовлетворение.

Кому полезна

Любители классической русской прозы
Читатели, интересующиеся вопросами любви и семейных ценностей

Главные темы

Любовь и добродетель
Семейные ценности

Персонажи

Юлия — Сияющая, но скромная, отвергает поверхностные поклонения, ценит добродетель.
Арис — Воспитан в чужих краях, проявляет уважение и терпение, становится избранным Юлии.
князь N* — Богатый и красивый, но не проявляет искренних чувств к Юлии.
Легкоум — Молодой, но без глубины.
Храброн — Воин, но не подходящий.
Пустослов — Смешливый, но не серьёзный.

Цитаты

Юлия сияла как солнце: зависть искала в нем черных пятен, не находила и, с болью в глазах, с отчаянием в сердце, должна была… идти прочь!
Князь N* оставил Юлию! – говорили мужчины, пожимая плечами.

Сводка по автору из Wikidata

1766–1826. Николай Михайлович Карамзин. русский историк, писатель, поэт и переводчик

Читать онлайн

Страница 3 из 6

Первые шесть или семь недель протекли для них в деревне, как шесть или семь веселых дней. Добродетельный супруг восхищался прелестною супругою всякой час, всякую минуту. Юлия была чувствительна к его нежности, и сердца их сливались в тихих восторгах. Казалось, что сама природа брала участие в их радостях: она цвела тогда во всем пространстве садов своих. Везде благоухали ясмины и ландыши; везде пели соловьи и малиновки; везде курился фимиам любви, и все питало удовольствиями любовь наших супругов.

«Боже мой! – говорила Юлия. – Как могут люди жить в городе! Как могут они выезжать из деревни! Там шум и беспокойство; здесь чистое, невинное удовольствие. Там вечное принуждение; здесь покой и свобода. Ах, друг мой! – с умильным взором брала она Арисову руку и прижимала ее к своей груди. – Ах, друг мой! только в одной сельской тишине, в одних объятиях Натуры чувствительная душа может насладиться всею полнотою любви и нежности!»

В конце лета Юлия все еще хвалила сельскую жизнь, хотя и не с таким уже красноречием, не с таким жаром. Но за красным летом следует мрачная осень. Цветы и в поле, и в саду увяли; зелень поблекла; листья слетели с деревьев; птички… бог знает, куда девались, и все стало так печально, так уныло, что Юлия потеряла всю охоту хвалить деревенское уединение. Арис приметил, что она, смотря в окно, часто закрывала белым платком алый свой ротик и что белый платок, как будто бы от веяния Зефира, поднимался на нем и опускался – то есть, сказать просто, Юлия зевала! Арис вздохнул, взял том «Новой Элоизы», развернул и прочитал несколько страниц… о блаженстве взаимной любви. Юлия перестала зевать, слушала и наконец сказала: «Прекрасно! только знаешь ли, мой друг? Мне кажется, что Руссо писал более по воображению, нежели по сердцу. Хорошо, если бы так было; но так ли бывает в самом деле? Удовольствие счастливой любви есть, конечно, первое в жизни; но может ли оно быть всегда равно живо, всегда наполнять душу? может ли заменить все другие удовольствия? может ли населить для нас пустыню? Ах! сердце человеческое ненасытимо; оно хочет беспрестанно чего-нибудь нового, новых идей, новых впечатлений, которые, подобно утренней росе, освежают внутренние чувства его и дают им новую силу. Например, я думаю, что самая пылкая любовь может простыть в совершенном уединении; она имеет нужду в сравнениях, чтобы тем более чувствовать цену предмета своего». Арис вздохнул и сказал: «Я не так думал; но… мы завтра едем в город!»

Юлия снова явилась в свете, и с новым блеском красоты своей, с богатством, с пышностию; довольно – свет принял ее с рукоплесканием, и розы со всех сторон посыпались на Юлию. Веселье за весельем, удовольствие за удовольствием – так, как и прежде, – с тою разницею, что замужняя женщина имеет еще более удобности наслаждаться всеми приятностями светской жизни.

Героиня наша хотела жить открытым домом, и, по крайней мере, четыре раза в неделю ужинало у нее 30 или 40 человек. Арис молчал; делал все, что ей угодно было. Юлия чувствовала сию нежность и, оставаясь с ним наедине, награждала его за то восхитительными своими ласками. «Не правда ли, друг мой, – говорила она с прелестною улыбкою, – что городские забавы и разнообразие предметов еще более оживляют любовь нашу? Сердце мое, утомленное светским шумом, наслаждается покоем в твоих объятиях». Арис вздыхал так тихо, что Юлия не слыхала того.

Но однажды ввечеру Арис изменился в лице: между гостями, приехавшими к Юлии, увидел он князя N*! Сердце его затрепетало; однако ж, через несколько минут, сие невольное движение укротилось. Разум сказал сердцу: молчи! и Арис подошел к князю с учтивым приветствием. Только во весь тот вечер боялся он пристально смотреть на Юлию, чтобы не привести ее в замешательство; чтобы она не перетолковала его взоров в худую сторону и не нашла в них какого-нибудь подозрения, беспокойства, неудовольствия.

После ужина, когда все разъехались, Юлия села на софу, взяла Ариса за руку и сказала ему с улыбкою: «Ты видел, мой друг, с какою холодною учтивостию обходилась я с князем N*. Не принять его, отказать ему от дому было бы с моей стороны неблагоразумно. Пусть видит этот легкомысленный Нарцисс, что он мне ничего; что прошедшее заблуждение не оставило в душе моей никаких следов; что я не имею причины бояться сердца своего и что он не может привести меня в краску». Арис, Арис поцеловал ее руку и отдал справедливость благоразумию супруги своей!

Через два дни опять ужин, и князь опять явился вместе с прочими гостями; был весел, забавен; говорил с хозяйкою более, нежели с кем-нибудь; о хозяине не думал; взглядывал на него почти с презрением и вел себя как должно модному человеку. Коротко сказать, он не пропускал случая быть у Юлии. «Как весело в ее доме!» – говорили мужчины и женщины. «Хозяйка любезна, как ангел», – говорили первые. «Милый князь N* разливает вокруг себя удовольствие», – говорили последние. Между тем начались толки. Одни с усмешкою смотрели на Ариса; другие пожимали плечами. «Чему дивиться? – шептали друг другу на ухо, – старая дружба! Теперь же и менее опасности. Муж тих, скромен – и все с концом!»

Арис не переменялся в рассуждении Юлии; но скоро увидел в ней перемену. Иногда она задумывалась, бледнела, хотела быть одна; через час лицо ее покрывалось нежнейшим румянцем: она бросалась в объятия супруга своего, целовала его с жаром, хотела что-то сказать и не говорила ни слова. Скромный Арис также молчал; иногда слезы катились из глаз его, но кто был их свидетелем? тихое уединение; самая густая аллея в саду его, которая, после Юлии, сделалась ему всего милее. Арису казалось, что хладные тени ее с чувством прикасались к его сердцу и согревались его теплотою.

В один день, перед вечером, он приехал домой и спешил в любимую свою аллею; входит – и видит князя N*, сидящего на дерновом канапе подле Юлии, которая, опустив голову на плечо к нему, смотрела в землю. Он целовал ее руку и говорил: «Ты меня любишь, и я должен умереть в твоих объятиях! Юлия! тебе ли иметь предрассуждения? Следуй влечению своего сердца; следуй…» Но Юлия услышала шорох, взглянула – и затрепетала… Пусть всякой вообразит себя на месте бедного Ариса!.. Что делать? Заколоть их одним кинжалом; утолить кровию жажду справедливого мщения; а потом… умертвить и самого себя? Нет! Арис сражался с собою не долее минуты; она была ужасна, но он усмирил кипящее сердце и скрылся! Человек, который видел его, выходящего из аллеи, сказывал мне, что лицо его было бледно, как полотно; что ноги его приметно дрожали; что из сердца его, как будто бы насильно, вырывался какой-то глухой стон; что он, взглянув на небо и вздохнув несколько раз сряду, вдруг пошел скорыми шагами.

Страница 3 из 6

Назад 1 2 3 4…6 Далее