»О, если б точно ты любил меня! — Сказала Клара, голову склоня, — Я не жила бы в тереме твоем. Ты говоришь: он мой! – А что мне в нем? Богатством дивным, гордой высотой Очам он мил, – но сердцу он чужой. Здесь в роще воды чистые текут — Но речку ту не Вилией зовут; И ветер, здесь колеблющий траву, Мне не приносит песни про Литву! Нет! русский, я не верую любви! Без милой воли, что дары твои?» И отвернулась Клара, и укор Изобразил презренья хладный взор. Недвижим был Арсений близ нее, И, кроме воли, отдал бы он всё, Чтоб получить один, один лишь взгляд Из тех, которых всё блаженство – яд.

9

Но что за гость является ночной? Стучит в ворота сильною рукой, И сторож, быстро пробудясь от сна, Кричит: «Кто там?» – «Впустите! ночь темна! В долине буря свищет и ревет, Как дикий зверь, и тмит небесный свод; Впустите обогреться хоть на час, А завтра, завтра мы оставим вас, Но никогда в молениях своих Гостеприимный кров степей чужих Мы не забудем!» Страж не отвечал; Но ключ в замке упрямом завизжал, Об доски тяжкий загремел затвор, Расхлопнулись ворота – и на двор Два странника въезжают. Фонарем Озарены, идут в господский дом. Широкий плащ на каждом, и порой Звенит и блещет что-то под полой.

10

Арсений приглашает их за стол, И с ними речь приветную завел; Но странники, хоть им владелец рад, Не много пьют и меньше говорят. Один из них еще во цвете лет, Другой, согбенный жизнью, худ и сед, И по речам заметно, что привык Употреблять не русский он язык. И младший гость по виду был смелей: Он не сводил пронзительных очей С литвинки молодой, и взор его Для многих бы не значил ничего... Но видно ей когда-то был знаком Тот дикий взор с возвышенным челом! Иль что-нибудь он ей о прошлых днях Напоминал! как знать? – не женский страх Ее заставил вздрогнуть и вздохнуть, И голову поспешно отвернуть, И белою рукой закрыть глаза, Чтоб изменить не смела ей слеза!..

11

»Ты побледнела, Клара?» – «Я больна!» И в комнату свою спешит она. Окно открывши, села перед ним, Чтоб освежиться воздухом ночным. Туман в широком поле, огонек Блестит вдали, забыт и одинок; И ветер, нарушитель тишины, Шумит, скользя во мраке вдоль стены; То лай собак, то колокола звон Его дыханьем в поле разнесен. И Клара внемлет. – О как много дум Вмещал в себе беспечный, резвый ум: О! если б кто-нибудь увидеть мог Хоть половину всех ее тревог, Он на себя, не смея измерять, Всю тягость их решился бы принять, Чтобы чело, где радость и любовь Сменялись прежде, прояснилось вновь, Чтоб заиграл румянец на щеках Как радуга в вечерних облаках... И что могло так деву взволновать? Не пришлецы ль? – Но где и как узнать? Чем для души страдания сильней, Тем вечный след их глубже тонет в ней, Покуда всё, что небом ей дано, Не превратят в страдание одно.

12

Раздвинул тучи месяц золотой, Как херувим духов враждебных рой, Как упованья сладостный привет От сердца гонит память прошлых бед. Свидетель равнодушный тайн и дел, Которых день узнать бы не хотел, А тьма укрыть, он странствует один, Небесной степи бледный властелин. Обрисовав литвинки юный лик, В окно светлицы луч его проник, И, придавая чудный блеск стеклу, Беспечно разыгрался на полу, И озарил персидский он ковер, Высоких стен единственный убор. Но что за звук раздался за стеной? Протяжный стон, исторгнутый тоской, Подобный звуку песни... если б он Неведомым певцом был повторен... Но вот опять! Так точно... кто ж поет? Ты, пленница, узнала! верно тот, Чей взор туманный, с пасмурным челом, Тебя смутил, тебе давно знаком! Несбыточным мечтаньям предана, К окну склонившись, думает она: В одной Литве так сладко лишь поют! Туда, туда меня они зовут, И им отозвался в груди моей Такой же звук, залог счастливых дней!

13

Минувшее дышало в песни той, Как вольность – вольной, как она – простой; И всё, чем сердцу родина мила, В родимой песни пленница нашла. И в этом наслажденья был упрек; И всё, что женской гордости лишь мог Внушить позор, явилось перед ней, Хладней презренья, мщения страшней. Она схватила лютню, и струна Звенит, звенит... и вдруг пробуждена Восторгом и надеждою, в ответ Запела дева!.. этой песни нет Нигде. – Она мгновенна лишь была, И в чьей груди родилась – умерла. И понял, кто внимал! – Не мудрено: Понятье о небесном нам дано, Но слишком для земли нас создал бог, Чтоб кто-нибудь ее запомнить мог.

14

Взошла заря, и отделился лес Стеной зубчатой на краю небес. Но отчего же сторож у ворот Молчит и в доску медную не бьет? Что терем не обходит он кругом? Ужель он спит? – Он спит – но вечным сном! Тяжелый кинут на землю затвор; И близ него старик: закрытый взор, Уста и руки сжаты навсегда, И вся в крови седая борода. Сбежалась куча боязливых слуг; С бездействием отчаянья вокруг Убитого, при первом свете дня, Они стояли, головы склоня; И каждый состраданием пылал, Но что начать, никто из них не знал. И где ночной убийца? Чья рука Не дрогнула над сердцем старика? Кто растворил высокое окно И узкое оттуда полотно Спустил на двор? Чей пояс голубой В песке затоптан маленькой ногой? Где странники? К воротам виден след... Понятно всё... их нет! – и Клары нет!

Страница 2 из 4

Назад 1 2 3 4 Далее