Загрузка...
Скуки ради — обложка книги
Читать бесплатно онлайн

Скуки ради

Автор Максим Горький
12+46 читателей
Дата написания1896-12-31
Язык книгиru
Язык оригинала0
Возрастное ограничение12+

Описание

Жизнь на изолированной железнодорожной станции, где служащие живут в скуке и одиночестве, разворачивает трагическую историю любви и потери, после которой все возвращаются к прежней рутине.

Главный конфликт / проблема

Трагическая смерть Арины и последствия для станции

Ключевые идеи

  • Жизнь станции определяется короткими прибытием поездов и постоянной тишиной.
  • Служащие испытывают зависть к людям, которые живут в движении.
  • Трудные отношения между персонажами отражают социальную и эмоциональную изоляцию.
  • Трагический роман между Гомозовым и Ариной иллюстрирует поиск близости в пустынной среде.

Вывод

Книга показывает, как даже в изолированной среде возникают сложные человеческие отношения, но они могут закончиться трагедией, возвращая всех к прежней рутине.

Кому полезна

  • Читатели, интересующиеся психологией изоляции
  • Любители мелодраматических историй

Главные темы

  • Изоляция и скука
  • Любовь и трагедия
  • Социальные отношения в ограниченном пространстве

Персонажи

  • Матвей Егорович — Добродушный, но ограниченный в мыслях, руководит работой станции и часто вмешивается в личные дела сотрудников.
  • Гомозов — Молчаливый, строгий, влюблён в Арину, его действия приводят к трагедии.
  • Арина — Не красивая, одинокая, работает на станции, влюблена в Гомозова.
  • Соня — Маленькая, толстая, живёт с Матвеем и ребёнком, участвует в бытовых делах.
  • Николай Петрович — Образованный, любит записывать цитаты, часто участвует в разговорах о поездах.
  • Лука — Маленький, хитрый, часто мечтает о жизни в деревне, но остаётся на станции.

Цитаты

  • «Скука как бы играет с ними, – на минуту освободит их от своих тесных объятий и снова обнимет»
  • «Трагическая смерть Арины и последующее расследование»

Сводка по автору из Wikidata

1868–1936. Алексей Максимович Пешков. русский писатель, прозаик, драматург (1868–1936)

Читать онлайн

Страница 3 из 5

– Оригинальная баба эта Арина; вы заметьте, Николай Петрович…

– Оригинальность – первый оттиск банальности, – как бы про себя говорит Николай Петрович, имея вид задумчивый и мыслящий.

– Как? – оживляется начальник.

И, когда Николай Петрович вразумительно повторяет изречение, он сладко щурит глаза, а Софья Ивановна томным голоском говорит:

– Как вы хорошо помните то, что читали… а я вот прочитаю и на другой день, хоть убейте, ничего не помню… Вот недавно в книжке «Нива» прочитала что-то такое интересное, такое забавное, – а что? ни слова не помню!

– Привычка, – кратко объясняет Николай Петрович.

– Нет, это лучше этого… как его? Шопенгауэра… – улыбаясь, говорит Матвей Егорович. – Выходит, что всё новое будет старым!

– И наоборот, ибо один поэт сказал: «Да, экономна мудрость бытия: всё новое в ней шьётся из старья».

– Фу ты, чёрт! Как это у вас… точно из решета сыплется!

Матвей Егорович довольно смеётся, его жена мило улыбается, а Николай Петрович польщён и безуспешно хочет скрыть это.

– Кто это сказал насчёт банальности-то?

– Барятинский, поэт.

– А другое?

– Тоже поэт – Фофанов.

– Ловкачи! – одобряет поэтов Матвей Егорович и нараспев, с улыбкой удовольствия на лице, повторяет двустишье.

Скука как бы играет с ними, – на минуту освободит их от своих тесных объятий и снова обнимет. Тогда опять они молчат, отдуваясь от жары, увеличиваемой чаем.

В степи – только солнце.

– Да, так я заговорил об Арине, – вспоминает Матвей Егорович. – Странная эта баба, смотрю я на неё и удивляюсь. Точно её пришибло чем-то, не смеётся она, не поёт, говорит мало… пень какой-то. Но между тем она очень хорошо работает и так, знаете, возится с Лелей, так внимательна к ребёнку…

Он говорит тихо, не желая, чтобы Арина через окно услыхала его слова. Он знает, что нельзя хвалить прислугу, если не хочешь, чтобы она зазналась. Жена перебивает его, многозначительно хмурясь:

– Ну, уж ты оставь… ты не всё знаешь о ней!

Любви раба, Я так слаба В борьбе с тобой, О демон мой!

– тихонько и речитативом напевает Николай Петрович, отбивая такт по столу ложкой. Он улыбается.

– Что, что такое? Она… ну, ну, это вы уж врёте оба!

И Матвей Егорович громко хохочет. Щёки у него трясутся и со лба быстро стекают капельки пота.

– Это совсем даже не смешно! – останавливает его жена. – Во-первых, у неё на руках ребенок; во-вторых – видишь, хлеб какой? Перекис, подгорел… А почему?

– Да-а, хлеб, действительно, не того… нужно ей сделать внушение! Но, ей-богу! это… этого я не ожидал! Она ведь тесто! Ах ты, чёрт возьми! Но он, кто он? Лукашка? Я ж его высмею, старого чёрта! Или это Ягодка? А-а, бритая губа!

– Гомозов… – кратко говорит Николай Петрович.

– Ну-у? Такой степенный мужик? О-о? Да вы не того – не сочиняете, а?

Матвея Егоровича очень занимает эта уморительная история. Он то хохочет с увлажнёнными глазами, то серьёзно говорит о необходимости сделать влюблённым строгое внушение, потом представляет себе нежные разговоры между ними и снова оглушительно хохочет.

Наконец, он увлекается. Тогда Николай Петрович делает строгое лицо, а Софья Ивановна круто обрывает мужа.

– Ах, черти! Ну и посмеюсь же я над ними! Это интересно… – не унимается Матвей Егорович.

Является Лука и докладывает:

– Телеграп стучит…

– Иду. Давай повестку сорок второму.

Скоро он с помощником уходит на станцию, где Лука дробно отбивает в колокол повестку, Николай Петрович садится к аппарату, запрашивая соседнюю станцию: «могу ли отправить поезд номер 42», а его начальник ходит по конторе, улыбается и говорит:

– А мы с вами вышутим их, чертей… всё-таки, скуки ради, посмеёмся хоть немного…

– Это позволительно!.. – соглашается Николай Петрович, действуя ключом аппарата.

Он знает, что философ должен выражаться лаконически.

Им очень скоро представилась возможность посмеяться.

Как-то раз ночью Гомозов пришел к Арине на погреб, где она, по его приказанию и с разрешения начальницы, устроила себе постель среди различного хозяйственного хлама. Тут было сыро и прохладно, а изломанные стулья, кадки, доски и всякая рухлядь принимали в темноте пугающие очертания; а когда Арина была одна среди них – ей было до того страшно, что она почти не спала и, лёжа на снопах соломы с открытыми глазами, всё шептала про себя молитвы, известные ей.

Гомозов пришёл, долго и молча мял и тискал её, а когда устал, то заснул. Но скоро Арина разбудила его тревожным шёпотом:

– Тимофей Петрович! Тимофей Петрович!

– Ну? – сквозь сон спросил Гомозов.

– Заперли нас…

– Как так? – спросил он, вскакивая.

– Подошли и… замком…

– Врёшь ты! – испуганно и гневно шепнул он, отталкивая её от себя.

– Погляди сам, – покорно сказала она.

Он встал и, задевая за всё, что встречалось на пути, подошёл к двери, толкнул её и, помолчав, угрюмо сказал:

– Это солдат…

За дверью раздался ликующий хохот.

– Выпусти! – громко попросил Гомозов.

– Что? – раздался голос солдата.

– Выпусти, мол…

– Утром выпустим, – сказал солдат и пошёл прочь.

– Дежурство у меня, чёрт! – сердито и умоляюще крикнул Гомозов.

– Я подежурю… сиди, знай!..

И солдат ушёл.

– Ах, собака! – с тоской прошептал стрелочник. – Погоди… запирать меня всё-таки ты не можешь… Есть начальник… что ты ему скажешь? Он спросит – где Гомозов – а? Вот ты и отвечай ему тогда…

– Да это, поди-ка, начальник сам и велел ему, – тихо и безнадёжно сказала Арина.

– Начальник? – испуганно переспросил Гомозов. – Зачем же это ему? – И, помолчав, он крикнул ей: – Врёшь ты!

Она ответила тяжёлым вздохом.

– Что же это будет? – спросил стрелочник, усаживаясь на кадку около двери. – Срам-то мне какой! А всё ты, уродина чёртова, всё ты это… у-у!

Сжав кулак, он погрозил в сторону, откуда доносился звук её дыхания. Она же молчала.

Сырая тьма окружала их, – тьма, пропитанная запахом кислой капусты, плесени и ещё чего-то острого, щекотавшего нос. В дверь сквозь щели пробивались ленты лунного света. За дверьми грохотал товарный поезд, уходивший со станции.

– Что молчишь, кикимора? – заговорил Гомозов со злобой и презрением. – Как теперь я буду? Наделала делов и молчишь? Думай, чёрт, что будем делать? Куда от сраму мне деваться?

Ах ты, господи! На что я связался с этакой!..

– Я прощения попрошу, – тихо объявила Арина.

– Ну?

– Может, простят…

– Да мне что из того? Ну, простят тебя, ну? Ведь срам-то на мне останется или нет?

Надо мной смеяться-то будут?

Помолчав, он снова начинал укорять и ругать её. А время шло жестоко медленно.

Наконец, женщина с дрожью в голосе попросила его:

– Прости ты меня, Тимофей Петрович!

– Колом бы тебя по башке простить! – зарычал он.

И опять наступило молчание, угрюмое, подавляющее, полное тупой боли для двух людей, заключённых во тьме.

– Господи! хоть бы светало скорее, – тоскливо взмолилась Арина.

– Молчи ты… я те вот засвечу! – пригрозил ей Гомозов и снова начал бросать в неё тяжёлыми укорами. Потом наступила пытка тишиной и молчанием. А жестокость времени всё увеличивалась с приближением рассвета, точно каждая минута медлила исчезнуть, наслаждаясь смешным положением этих людей.

Гомозов задремал, наконец, и проснулся от крика петуха, раздававшегося рядом с погребом.

– Эй, ты… ведьма! Спишь? – глухо спросил он.

Страница 3 из 5

Вам также может понравиться

Страница 1 из 172

Назад12172Далее