Загрузка...
Убежище Монрепо — обложка книги
Дата написания1881-12-31
Язык книгиru
Язык оригинала0
Возрастное ограничение12+

Описание

Михаил Евграфович Салтыков‑Щедрин, культурный человек, приобретает имение «Монрепо» после отмены крепостного права, пытается вести хозяйство, но со временем понимает, что это не его дело. В деревне появляются новые власти, ставшие «становыми приставами» и «кабатчиками», а также буржуазные интересы, которые угрожают его собственности. Автор размышляет о роли культурного человека в сельской жизни, о необходимости защищать собственность и семейные ценности, и в итоге приходит к выводу, что истинное блаженство возможно только при отказе от хозяйственных обязанностей.

Главный конфликт / проблема

Конфликт между культурным человеком, стремящимся к эстетике и отдыху, и требованиями сельского хозяйства, а также давление новых властей и буржуазных интересов, угрожающих его собственности.

Ключевые идеи

  • Культурный человек ищет отдых и эстетическое удовлетворение, но не умеет заниматься сельским хозяйством.
  • Приобретение и управление сельским имением «Монрепо» приводит к ухудшению состояния земли и растущим расходам.
  • Сельская жизнь требует практических знаний, которые отсутствуют у культурного человека.
  • Идея о «своем угле» как месте восстановления от городской суеты.
  • Проблема перехода владений и изменения соседских земель после реформы.
  • Переезд в становую квартиру меняет статус и отношение к власти.
  • Старое понятие «куроцап» трансформировалось в современного станового пристава, способного читать в сердцах.
  • Система «сердцеведения» позволяет чиновникам лучше управлять населением, но вызывает страх у граждан.
  • Взаимодействие с различными слоями общества (кабатчики, чиновники) влияет на восприятие власти и личную безопасность.
  • Идеал счастья как высшая ценность, превосходящая славу.
  • Мечта о преобразовании Монрепо в процветающий сельский центр.
  • Критика патриотизма как проявления индифферентизма и злорадства.

Вывод

Автор приходит к выводу, что истинное блаженство возможно только при отказе от хозяйственных обязанностей и защите собственных ценностей, а не при попытках управлять землей.

Кому полезна

  • Любители русской классической литературы
  • Студенты и исследователи русской истории и культуры
  • Люди, интересующиеся вопросами сельского хозяйства и бюрократии

Главные темы

  • Культурный человек и сельская жизнь
  • Новые власти и бюрократия
  • Буржуазные интересы и экономические изменения
  • Защита собственности и семейных ценностей

Персонажи

  • Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин — Автор описывает свою жизнь, приобретение имения и размышления о сельской жизни.
  • Нарратор — Нарратор – чувствительный к изменениям крестьянин, переживающий страх и тревогу из‑за нового станового пристава, размышляет о любви к России, мечтает о процветании поселка, предоставляет демографические данные и языковые разъяснения.
  • Разуваев — Торговец, который пытается влиять на жизнь автора, участвует в общественных мероприятиях и иногда конфликтует с ним. Член группы кабатчиков, которому Прогорелов даёт наставления и советы по роли дирижирующего класса.
  • Батюшка — Старший священник, который поддерживает нарратора и обсуждает с ним новости о новом приставе. Советует автору о работе и духовных ценностях.
  • Милий Васильич Грацианов — Молодой чиновник, который объясняет свои обязанности, включая «сердцеведение» и взаимодействие с населением, а также участвует в общественных мероприятиях с нарраторам.
  • Прогорелов — Бывший корнет, бывший столп, ныне пропащий человек, который предупреждает о надвигающейся опасности и учит новых лидеров.
  • Лукьяныч — Обсуждает с автором вопросы соседства и поведения Разуваева. Обсуждает с автором вопросы землевладения и возможные решения.
  • Прохоров — Обсуждает роль кабатчиков в обществе и их влияние.
  • Колупаев — Обсуждает роль кабатчиков и их влияние на общество.
  • Егорка — Постепенно становится хозяином земли, используя хитрости и манипуляции.
  • землевладелец из Екатеринослава — Утверждает, что его пшеница постоянно «родит сам-двадцат» благодаря «целины».
  • Мать — Обсуждает с нарраторами новости о становой квартире и поддерживает их.

Цитаты

  • Я не буду рассказывать здесь историю моих хозяйственных похождений. Это было что-то фантастическое.
  • Культурный человек вообще есть личность, в значительной степени пользующаяся досугом, имеющая более или менее отчетливые представления о комфорте и жизненных удобствах.
  • Говорят, будто становым новые мундиры пошили, и с тех пор будто бы они приняли в свое заведывание основы и краеугольные камни.
  • Сейчас мы видим ее заключенной в бассейне, а через момент она уже устремляется в пространство… куда?
  • «Слава, поставленная в качестве главной цели, к которой должна стремиться страна, очень многим стоит слез; счастье же для всех одинаково желательно…»
  • «Мечтал и об этом, и это были мечтания поистине отрадные…»
  • «Когда продавец недвижимого имущества входит в сношения с покупателем, то советуем первому не только не утаивать недостатков продаваемого имения, но объяснять оные с полною откровенностью.»
  • «Внутренний монолог автора раскрывает его чувство беспомощности, разочарования в традиционных ценностях и страх перед новыми экономическими реалиями.»
  • "Люби отечество, чти государство, повинуйся начальникам."
  • "Собственность, семейство, государство – три ключевых принципа, которые должны быть защищены и укреплены."

Сводка по автору из Wikidata

1826–1889. Михаил Евграфович Салтыков. русский писатель, журналист, редактор, драматург (1826—1889)

Читать онлайн

Страница 2 из 49

Поэтому, когда я покончил с вопросом о подмосковной, то есть совершил купчую крепость и вступил во владение, то сонное видение еще некоторое время продолжалось, несмотря на то, что сейчас же обнаружились факты, которые должны были бы самого заспанного человека заставить прийти в себя. А именно: густой и высокий лес, на который мне указывал пальцем старичок-продавец, оказался чужой, а мой лес был низенький и редкий; вместо полных сенных сараев оказались искусно выведенные из сена стенки, за которыми скрывалась пустота; на мельнице помолу обнаружилось мало, да и воды не всегда достаточно; сено на лугах «временем родится», а «временем – нет», да и сено – «с осочкой». Одно вышло справедливо: службы были легонькие, то есть совсем ветхие, а речка действительно веселая: излучистая, сверкающая и вся в зеленых берегах.

Тем не менее я не впал в уныние и начал деятельно приспособляться в своем новом гнезде. «Сонные видения» детства, отрочества и юности, несмотря на свою призрачность, оставили по себе и нечто такое, что залегло во мне довольно прочно. А именно: они положили основание убеждению, что всякий человек имеет как бы естественную потребность в своем собственном угле. Там он сосредоточит все заветное, пригретое, приголубленное; туда он придет после изнурительных скитаний по белу свету, чтоб успокоиться от жизненных обид; там он взлелеет своих детей и даст им возможность проникнуться впечатлениями настоящей, ненасурмленной действительности; там он почувствует себя свободным от всяческой подлой зависимости, от заискиваний, от унизительной борьбы за право дышать, говорить, мыслить… Словом сказать, представление об этом «собственном угле» было всегда до того присуще мне, что когда жить за родительским хребтом сделалось уже неловко, а старое, насиженное гнездо, по воле случая, не дошло до рук, то мысль об обретении нового гнезда начала преследовать меня, так сказать, по пятам.

И, как сказано выше, я это гнездо обрел.

Я не буду рассказывать здесь историю моих хозяйственных похождений. Это было что-то фантастическое. Неудача во всем. Хлеб, по виду, казалось, хорош родился, а в амбар его дошло мало («стало быть, при молотьбе не доглядели», объяснили мне «умные» мужички); клевер и тимофеевка выскочили по полю махрами («стало быть, неровно сеяли: вот здесь посеяли, а вот здесь пролешили»). Два года, однакож, я упорствовал, то есть сеял и жал, но на третий – смирился. Или, говоря другими словами, начал смотреть на свое имение как на дачу для двух-трехмесячного летнего пребывания. Нарушил все хозяйственные затеи, а так называемую «угоду», за исключением усадьбы, сдал крестьянам за такую годовую плату, которой недоставало даже для удовлетворения скромных издержек по управлению и сам удрал в Петербург.

При таком упрощенном взгляде дело шло кое-как ровно пятнадцать лет. Я ездил по летам в свое собственное Монрепо и не без удовольствия взирал на «веселую» речку, которая сверкала перед самыми окнами господского дома. По временам на островок, образуемый мельничной запрудой, налетал соловей и грохотал и заливался всю ночь. Это тоже доставляло удовольствие, хотя и кратковременное, потому что к утру соловей уже был непременно подкараулен и изловлен фабричными из соседнего села. Во всяком случае, я жил без мучительных помыслов о дожде или вёдре, без легкомысленных догадок о том, что в данную минуту происходит в поле: произрастает или не произрастает. Ничего «своего» у меня не было, так что за каждой безделицей я посылал в Москву, и, к удивлению, все выходило и лучше и дешевле, нежели при хозяйственной заготовке. Был у меня, правда, небольшой огород, каждую весну засаживаемый неумелыми руками, но и он не заставлял моего сердца сжиматься, так как я с первого же года понял, что овощи в этом огороде будут поспевать как раз ко дню моего выезда из деревни в город.

Напоследок, однако ж, обнаружилось, что и с упрощенным взглядом бесконечно жить невозможно. Появилась целая серия фактов довольно странного свойства. Лес (хоть и не тот высокий, который мне рекомендовал старичок-продавец, но все-таки был лес) перестал произрастать. Березовая роща, которую я застал в качестве «опушечки», так и осталась опушечкой через пятнадцать лет. Осиновая роща, которую я сам срубил, в чаянии, что осина идет ходко, представляла через пятнадцать лет голое место, усеянное пеньками («стало быть, коров по ём пасут», объяснили «умные» мужички, они же и арендаторы). Поля загрубели; луга, дававшие когда-то мягкое сено, начали давать почти исключительно острец. Таковы были последствия крестьянской аренды и моего упрощенного взгляда на имение. В самом доме оказывались изъяны, которые предвещали в ближайшем будущем очень серьезный расход. В парке дорожки до того заросли, что для расчистки их тоже требовалась целая уйма денег. К довершению всего, так как усадьба отстояла от крестьянского поселка не близко и как с нарушением хозяйства прислуги при усадьбе содержалось мало, то ночью брала невольно оторопь. Правда, что в нашей стороне об «лихих» людях слухов еще не было, но верст за десять, за двенадцать, около станции железной дороги, уже «пошаливали». Припоминая стародавние русские поговорки, вроде «неровён час», «береженого Бог бережет», «плохо не клади» и проч., и видя, что дачная жизнь, первоначально сосредоточенная около станции железной дороги, начинает подходить к нам все ближе и ближе (один грек приведет за собой десять греков, один еврей сотню евреев), я неприметно стал впадать в задумчивость.

И не на меня одного нападала задумчивость. В короткий пятнадцатилетний период моего владения подмосковной почти весь землевладельческий состав кругом меня изменился. В ближайшей ко мне старинной княжеской усадьбе с вековыми лесами, со знаменитыми оранжереями и с прекрасно устроенным господским домом в течение двух лет переменилось два владельца, из коих один – еврей. То же самое повторилось и по всей окрестности. Пришли люди, прикосновенные к постройке храма Христа спасителя, пришел адвокат, выигравший какое-то волшебное дело и сейчас же поспешивший сделаться «барином»; наконец, появился грек, который, поселившись в версте от меня, влез в нашу скромную сельскую церковь и выстроил себе что-то вроде горнего места, дабы все видели как он, Самсон Дюбекович, своего бога почитает. Остались незыблемыми только два старинных и замечательно крупных землевладельца, из тех, которых уж никакие изъяны застать врасплох не могут.

Задумчивость моя усугублялась с каждым годом. Пришельцы-соседи устраивались по-новому и проявляли поползновение жить шумно и весело. Среди этой вдруг закипевшей жизни, каждое движение которой говорило о шальной деньге мой бедный, заброшенный пустырь был как-то совсем не у места. Ветшая и упадая, он как бы говорил мне: беги сих мест, унылый человек!

И я внял этому голосу, хотя и не без внутреннего волнения. В окна, главное, дуло, да и об кухне шли слухи, что скоро совсем там готовить кушанье будет нельзя. Приходилось или зле погибнуть или уйти.

Я выбрал последнее и льщу себя надеждой, что в самую пору.

Страница 2 из 49

Вам также может понравиться

Страница 1 из 6

Назад126Далее