Загрузка...
Наши послали! — обложка книги
Читать бесплатно онлайн

Наши послали!

Автор Иван Сергеевич Тургенев
12+1 читателей
Дата написания1873-12-31
Язык книгиru
СерияЛитературные и житейские воспоминания
Возрастное ограничение12+

Описание

Наблюдатель из дома в Париже описывает хаос 1848 года: баррикады, боевые действия, встречи с рабочими и немецким поэтом, показывая человеческую сторону революции.

Главный конфликт / проблема

Восстание рабочих против правительства и последующее подавление, конфликт между гражданами и войсками

Ключевые идеи

  • Кровавый конфликт между рабочими и правительством, проявляющийся в баррикадах и боевых столкновениях.
  • Паника и неопределённость среди граждан, включая иностранцев, в условиях военного положения.

Вывод

Книга показывает, что даже в разгар войны человеческая доброта и простота могут сохраняться.

Кому полезна

  • историки
  • студенты истории
  • читатели, интересующиеся революциями
  • любители художественных описаний исторических событий

Главные темы

  • Парижская революция 1848 года
  • Личное восприятие войны и человеческая доброта

Персонажи

  • Наблюдатель — Живёт в доме на углу улицы Мира и Итальянского бульвара, описывает события Парижа 1848 года с личной точки зрения, наблюдает баррикады, боевые столкновения, панические реакции граждан и встречи с Гервегом и стариком.
  • Гервег — Немецкий поэт, встречается с наблюдателем, обсуждает разочарование рабочих, их обещания и решимость бунтовать, рассказывает о разочаровании и обмане временного правительства.
  • Старик в блузе — Старый человек в блузе, который, по словам Гервега, был послан к наблюдателю, чтобы успокоить его; он рассказывает о разочаровании рабочих и об их обмане правительством, проявляет доброту и помогает.

Цитаты

  • Са a commencee!
  • Vive la republique!

Сводка по автору из Wikidata

1818–1883. 伊万·谢尔盖耶维奇·屠格涅夫. русский писатель, поэт, публицист, драматург и переводчик (1818—1883)

Читать онлайн

Страница 2 из 4

* * *

Целый день прошел в несказанной тревоге. Погода была жаркая, душная… Я не сходил с Итальянского бульвара, запруженного всякого сорта людьми. Распространялись самые невероятные слухи, беспрестанно сменяясь другими, еще более фантастическими. К ночи одно стало несомненным: почти целая половина Парижа находилась во власти инсургентов. Баррикады возникали повсюду – особенно по ту сторону Сены; войска занимали стратегические пункты: готовился бой не на живот, а на смерть. На следующий день, с раннего утра, вид бульвара – вообще внешний вид Парижа, не занятого инсургентами, изменился, как по манию волшебного жезла. Вышел приказ начальника парижской армии, Кавеньяка, запрещающий всякого рода движение, циркуляцию по улицам. Национальные гвардейцы, парижские и провинциальные, выстроенные по тротуарам, караулили дома, в которых квартировали; регулярные войска, подвижная национальная гвардия (garde mobile) дрались; иностранцы, женщины, дети, больные сидели по домам, в которых все окна должны были быть раскрыты настежь, для предупреждения засады. Улицы мгновенно вымерли. Лишь изредка прокатит почтовый омнибус или карета медика, беспрестанно останавливаемая часовыми, которым он показывает пропускной билет; или с грубым грохотом и гулом проедет батарея, направляясь к месту битвы, пройдет отряд солдат, проскачет адъютант или ординарец. Наступило страшное, мучительное время; кто его не пережил, тот не может составить себе о нем точного понятия. Французам, конечно, было жутко: они могли думать, что их родина, что все общество разрушается и падает в прах; но тоска иностранца, осужденного на невольное бездействие, была если не ужаснее, то уже наверное томительнее их негодования, их отчаяния. Жара знойная; выйти нельзя; в раскрытые окна беспрепятственно льется жгучая струя, солнце слепит, всякое занятие, чтение, писание немыслимо… Пять раз, десять раз в минуту раздаются пушечные выстрелы; иногда доносится ружейный треск, смутный гам битвы. По улицам хоть шар покати; раскаленные камни мостовой желтеют, раскаленный воздух струится под лучами солнца; вдоль тротуаров тянутся смущенные лица, неподвижные фигуры национальных гвардейцев – и ни одного обычного жизненного звука! Просторно вокруг, пусто – а чувствуешь себя стесненным, как в могиле или в тюрьме. С двенадцати часов новые зрелища: появляются носилки с ранеными, с убитыми… Вот проносят человека с седыми волосами, с лицом, белым, как подушка, на которой оно лежит; – это смертельно раненный депутат Шарбоннель… Головы безмолвно обнажаются перед ним – но он не видит этих знаков скорбного уважения: его глаза закрыты. Вот идет кучка пленных, их ведут гардмобили, всё молодые ребята, почти мальчики; на них сначала плохо надеялись, но они дрались как львы… Некоторые несут на штыках окровавленные кепи своих убитых товарищей – или цветы, брошенные им женщинами из окон. «Vive la republique!»[ 3] – кричат с обеих сторон бульвара национальные гвардейцы, как-то дико и уныло протягивая последний слог, – «Vive la mobi-i-ile!»[ 4]. Пленные идут, не поднимая глаз и прижимаясь друг к другу, как овцы: нестройная толпа, мрачные лица, многие в лохмотьях, без шапок; у иных руки связаны. А канонада не умолкает. Тяжелое, однообразное бухание так и стоит в вышине; оно повисло над городом вместе с чадом и гарью зноя… Под вечер из моей комнаты в четвертом этаже слышится нечто новое: к этому буханию присоединяются другие, резкие, гораздо более близкие, непродолжительные и как бы веерообразные залпы… Это, сказывают, расстреливают инсургентов по мериям (mairies).

И так часы за часами, часы за часами… Невозможно спать даже ночью. Попытаешься выйти на бульвар, пройти хоть до первой улицы, чтобы узнать что-нибудь, или так – чтобы освежиться немного… Сейчас тебя останавливают, спрашивают: кто ты, откуда, где живешь, зачем не в мундире? И, узнав, что ты иностранец, подозрительно тебя оглядывают, повелительно отсылают домой. А раз так даже один национальный гвардеец из провинции (они были самые рьяные) непременно хотел арестовать меня – потому что на мне была утренняя куртка. «Вы ее надели для того, чтобы удобнее сойтись (pactiser) с бунтовщиками! – кричал он, как исступленный. – Кто вас знает, вы, может быть, русский агент – и у вас в карманах золото, предназначенное к тому, чтобы давать пищу нашим междоусобицам (pour fomenter nos troubles)!» Я предложил ему осмотреть мои карманы… но это еще более его рассердило. Русское золото, русские агенты всюду мерещились тогда, вместе с многими другими небывальщинами и нелепостями, всем этим возбужденным, сбитым с толку, потерянным головам… Повторяю: страшное, томительное было время!

Страница 2 из 4

Вам также может понравиться

Страница 1 из 148

Назад12148Далее