Загрузка...
О прозе — обложка книги
Читать бесплатно онлайн

О прозе

Автор Максим Горький
12+2 читателей
Дата написания1931-12-31
Язык книгиru
Язык оригинала0
Возрастное ограничение12+

Описание

Автор критически рассматривает состояние русской литературы, указывая на одностороннюю критическую практику и некачественное письмо современных авторов, и призывает к строгому отбору слов и обучению писателей мастерству.

Главный конфликт / проблема

Односторонняя критика и некачественное письмо, разрушающие связь автора с читателем

Ключевые идеи

  • Критика должна учить мастерству, а не только идеологии.
  • Слово – основной материал литературы, его точность обеспечивает правдивость изображения.
  • Современный читатель требует ясного и простого языка.
  • Некачественное письмо разрушает связь автора с читателем.

Вывод

Нужен строгий отбор слов и обучение писателей мастерству для культурного возрождения

Кому полезна

  • Литераторы
  • Критики
  • Писатели
  • Студенты литературы

Главные темы

  • Критика литературы
  • Мастерство письма
  • Язык как материал

Персонажи

  • Максим Горький — Критически анализирует состояние русской литературы, подчёркивает важность слова и мастерства писателя, призывает к строгому отбору слов и обучению писателей.
  • Андрей Белый — Использует «нелепые» слова и стилистическую избыточность, что вызывает критику Горького.
  • Фёдор Гладков — Показывает примеры бессмысленных и громоздких фраз, подвергается критике за стилистическую избыточность.
  • Козьма Петров-Водкин — Использует искажения языка и фантастические описания, критикуется за нарушение связи автора с читателем.

Цитаты

  • «Слово – основной материал литературы, и его правильное использование обеспечивает правдивое и устойчивое изображение мира».
  • «Некачественное письмо разрушает связь автора с читателем и мешает передаче идеи».

Сводка по автору из Wikidata

1868–1936. Алексей Максимович Пешков. русский писатель, прозаик, драматург (1868–1936)

Читать онлайн

Страница 3 из 7

Из этого видно, что иногда набор «нелепых» слов Белого превращается в набор пошлейших. Возможно, что он этого не чувствует. Он – эстет и филолог, но – страдает глухотой к музыке языка и, в то же время, назойливым стремлением к механическому рифмачеству. Может быть – слишком смело и даже обидно назвать А. Белого глухим? Но ведь глухота не порок для математика, а Белый относится к музыке слова, как Сальери Пушкина относился к музыке Моцарта. Ему приписывается некоторыми литературоведами «музыкальность сказа», которая выражается им в таких формах, как, например: «Трески трестов о тресты под панцырем цифр; мир растрещина фронта, где армии – черни железного шлема – ор мора: в рой хлора, где дождиком бомб бьёт в броню поездов бомбомёт; и где в стали корсета одета – планета».

Андрей Белый называет это нагромождение слов – стихами. В старину такою рифмованною трухой угощали публику ярмарок «балаганные деды», из них особенно знаменит был Яков Мамонтов, но его «эзопова речь» всегда скрывала в себе бытовую сатиру и юмор. Трудно найти сатиру и юмор в таком, например, словесном хаосе:

«Очень немногие терпят стяжанье подтяжек с отбросом ноги, сбросы пепла в штаны, притыкание окурков, прожжение скатерти, ну и так далее, – то, без чего Никанору Ивановичу невозможно общение с застенчивым полом. И мало его он имел. Но в Ташкенте сходился с девицею без предрассудков – в штанах и в очках, – рассоряющей пепел себе на штаны; он на этом на всём собирался жениться; но раз доказала девица зависимость деторождения от фактора экономического; тогда с фырком ужасным поднялся на это на всё; с «извините пожалуйста» сел, грань увидя меж пеплом, очками, штанами – её и своими; с подъёрзом на цыпочках, чтоб не скрипеть сапожищем, ушёл: его ждали заканчивать спор. Человек с убеждением, – исчез он навеки. С немногими ладилось».

Смысл этого «описания» даже и опытному читателю не даётся без серьёзного усилия; нужно выпрямить искажённые слова, переставить их, и только тогда начинаешь догадываться, что хотел сказать автор. Читатель менее опытный, но всё-таки легко понимающий истерически путаные речи героев Достоевского и «эзопов язык» Салтыкова, едва ли поймёт старчески брюзгливую и явно раздражённую чем-то речь Белого.

Таковы его описания, а диалоги весьма похожи на бред. Вот – пример:

«Что временно – временно; помер – под номером; ванна – как манна.

– И Анна…

– Что?

– Павловна…

– Зря!

– Анна Павловна – тело, как я. Тут окачено, схвачено, слажено.

– Под простыню его, Павел!

Массажами глажено; выведено, как из ада.

– Прославил отчизну!

– А клизму?

– Не надо!

Сорочка, заплата, халат: шах и мат. Вата в глаз!..

– Раз?

– И – точка».

Прочитаешь эдакое, и – нужно сообразить, в чём дело? Если кто-то помер и его моют в ванне, то зачем же спрашивать: нужна ли покойнику клизма?

И предисловие к «Маскам» и весь текст этой книги вполне определённо говорят, что в лице Андрея Белого мы имеем писателя, который совершенно лишён сознания его ответственности пред читателем.

Я вовсе не намерен умалять заслуги Андрея Белого пред русской литературой в прошлом. Он из тех беспокойных деятелей словесного искусства, которые непрерывно ищут новых форм изображения мироощущений. Ищут, но редко находят их, ибо поиски новых форм – «муки слова» – далеко не всегда вызываются требованиями мастерства, поисками силы убедительности его, силы внушения, а чаще знаменуют стремление подчеркнуть свою индивидуальность, показать себя – во что бы то ни стало – не таким, как собратья по работе. Поэтому бывает так, что литератор, работая, думает только о том, как будут читать его литераторы и критики, а о читателе – забывает.

А. Белый написал предисловие к «Маскам» для критиков и литераторов, а текст «Масок» – для того, чтоб показать им, как ловко он может портить русский язык.

О читателе он забыл.

Недавно вышла книга «художника кисти» Петрова-Водкина – «Пространство Эвклида». Это – второй акт его «творчества», первый – «Хлыновск» – книжка, которую я в своё время читал, но сейчас не имею пред собой и поэтому не могу писать о ней.

В «Пространстве Эвклида» Козьма Сергеевич Петров-Водкин рассказывает читателю о себе, и пред читателем встаёт человек совершенно изумительных качеств, главнейшим из которых является его безграничная, мягко говоря, фантазия. Вот, например, он рассказывает, как ему «от тоски, от безвыхода и от водки» захотелось достичь края горизонта. Он «бросился наземь» и «увидел землю, как планету». «Обрадованный новым космическим открытием, я стал повторять опыт боковыми движениями головы и варьировать приёмы. Очертя глазами весь горизонт, воспринимая его целиком, я оказался на отрезке шара, причем шара с обратной вогнутостью, – я очутился как бы в чаше, накрытой трёхчетвертьшарием небесного свода. Самое головокружительное по захвату было то, что земля оказалась не горизонтальной, и Волга держалась, не разливаясь, на отвесных округлостях её массива, и сам я не лежал, а как бы висел на земной стене».

Да. Вот как! Напоминаю, что это «космическое открытие» сделано не во сне, а наяву и на 19 странице книги. В конце её, на странице 340, К. С. Петров-Водкин пережил ещё нечто «космическое». Он поднялся на Везувий, и там произошло нижеследующее:

«Извержение началось с первых моих шагов. Гора заходила подо мной, винтом затолкало меня в разные стороны…» «Почернело вокруг меня. Охватило жаром. Я бросился вперёд, когда Везувий как будто присел подо мной и прянул. Загрохотало уже во мне, в мозгу и в каждом мускуле. Я ещё успел воспринять красный блеск, пронизавший тьму, и меня взметнуло, как резиновый мяч, и швырнуло в мягкоту горячего пепла. Сознания я не потерял, но я не мог и не хотел двигаться, погребаемый устилавшими меня лапиллями и пеплом. Никаких связных мыслей у меня не было, но восторг мой не прекращался. Пусть разлетится вдребезги земля подо мной: я ещё дальше, глубже сольюсь с пространством…»

Не слился. И хотя он, Козьма Петров-Водкин, «унюхал близкую гарь, – очевидно, тлело пальто», – но лапилли – куски раскалённой лавы – не причинили ему никакого вреда, горячий пепел оказался для него нежным пухом. Вот каков он, русский родственник немецкого барона Мюнхаузена.

Он предусмотрительно не сообщает, когда именно разразилось это замечательно человеколюбивое извержение Везувия. Он «любил море до захлёба», он, конечно, был сорван волной океана со скалы и, конечно, едва не утонул, но оказался «равномудрым» с океаном. Он вообще чрезвычайно легко ладит со стихиями; впрочем – так же легко он ладит и с людьми.

В Сахаре Петров-Водкин отбился от нападения на него пятерых арабов. Один из них уже «схватил его за колено».

«Сверк ножей, – рассказывает Петров-Водкин, – подсказал мне момент, и я выстрелил вниз, под ноги нападавших». Один из арабов оказался раненым, наш храбрый художник рыцарски перевязал его рану. Но под Римом он всё-таки попал в руки бандитов.

Страница 3 из 7

Вам также может понравиться

Страница 1 из 148

Назад12148Далее